Стих при переходе на другую работу


Александр Покровский. "...Расстрелять"

--------------------------------------------------------------- © Copyright Александр Михайлович Покровский Александр Покровский. Официальный Web-сайт --------------------------------------------------------------- ББК 84.Р7 П48 Исполненные подлинного драматизма, далеко не забавные, но славные и лиричные истории, случившиеся с некоторым офицером, безусловным сыном своего отечества, а также всякие там случайности, произошедшие с его дальними родственниками и близкими друзьями, друзьями родственников и родственниками друзей, рассказанные им самим. Автор Редакторы: Н. Кононов, Ал. Тимофеев Художник М. Покшишевская (c) Издательство ИНАПРЕСС, 1994 ISBN 5-87135-008-9 ---------------------------------------------------------------

Содержание

Офицера можно Я все еще могу Я все еще помню Не для дам Yellow Submarine --------------------------------------------------------------- Александр Покровский, "...Расстрелять!" Издательство "Инапресс", 2001 год OCR Colonel Aureliano Buendia (), 2003 Александр Покровский "...Расстрелять!" Исполненные подлинного драматизма, далеко не забавные, но славные и лиричные истории, случившиеся с некоторым офицером, безусловным сыном своего отечества, а также всякие там случайности, произошедшие с его дальними родственниками и близкими друзьями, друзьями родственников и родственниками друзей, рассказанные им самим. Автор

ОФИЦЕРА МОЖНО

ОФИЦЕРА МОЖНО

Офицера можно лишить очередного воинского звания или должности, или обещанной награды, чтоб он лучше служил. Или можно не лишать его этого звания, а просто задержать его на время, на какой-то срок - лучше на неопределенный, - чтоб он все время чувствовал. Офицера можно не отпускать в академию или на офицерские курсы; или отпустить его, но в последний день, и он туда опоздает, - и все это для того, чтобы он ощутил, чтоб он понял, чтоб дошло до него, что не все так просто. Можно запретить ему сход на берег, если, конечно, это корабельный офицер, или объявить ему лично оргпериод, чтоб он организовался; или спускать его такими порциями, чтоб понял он, наконец, что ему нужно лучше себя вести в повседневной жизни. А можно отослать его в командировку или туда, где ему будут меньше платить, где он лишится северных надбавок; а еще ему можно продлить на второй срок службу в плавсоставе или продлить ее ему на третий срок, или на четвертый; или можно все время отправлять его в море, на полигон, на боевое дежурство, в тартарары - или еще куда-нибудь, а квартиру ему не давать, - и жена его, в конце концов, уедет из гарнизона, потому что кто же ей продлит разрешение на въезд - муж-то очень далеко. Или можно дать ему квартиру - "Берите, видите, как о вас заботятся", - но не сразу, а лет через пять - восемь, пятнадцать - восемнадцать, - пусть немного еще послужит, проявит себя. А еще можно объявить ему, мерзавцу, взыскание - выговор, или строгий выговор, или там "предупреждение о неполном служебном соответствии" - объявить и посмотреть, как он реагирует. Можно сделать так, что он никуда не переведется после своих десяти "безупречных лет" и будет вечно гнить, сдавая "на допуск к самостоятельному управлению". Можно контролировать каждый его шаг: и на корабле, и в быту; можно устраивать ему внезапные "проверки" какого-нибудь "наличия" - или комиссии, учения, предъявления, тревоги. Можно не дать ему какую-нибудь "характеристику" или "рекомендации" - или дать, но такую, что он очень долго будет отплевываться. Можно лишить его премии, "четырнадцатого оклада" полностью или частично. Можно не отпускать его в отпуск - или отпустить, но тогда, когда никто из нормальных в отпуск не ходит, или отпустить его по всем приказам, а отпускной билет его у него же за что-нибудь отобрать и положить его в сейф, а самому уехать куда-нибудь на неделю - пусть побегает. Или заставить его во время отпуска ходить на службу и проверять его там ежедневно и докладывать о нем ежечасно. И в конце-то концов, можно посадить его, сукина сына, на цепь! То есть я хотел сказать, на гауптвахту - и с нее отпускать только в море! только в море! Или можно уволить его в запас, когда он этого не хочет, или, наоборот, не увольнять его, когда он сам того всеми силами души желает, пусть понервничает, пусть у него пена изо рта пойдет. Или можно нарезать ему пенсию меньше той, на которую он рассчитывал, или рассчитать ему при увольнении неправильно выслугу лет - пусть пострадает; или рассчитать его за день до полного месяца или до полного года, чтоб ему на полную выслугу не хватило одного дня. И вообще, с офицером можно сделать столько! Столько с ним можно сделать! Столько с ним можно совершить! Что грудь моя от восторга переполняется, и от этого восторга я просто немею.

НАЧАЛО

На флоте ЛЮБОЕ НАЧИНАНИЕ всегда делится на четыре стадии: первая - ЗАПУГИВАНИЕ; вторая - ЗАПУТЫВАНИЕ; третья - НАКАЗАНИЕ НЕВИНОВНЫХ; четвертая - НАГРАЖДЕНИЕ НЕУЧАСТВУЮЩИХ.

КОНЕЦ

- Что вы видели на флоте? - Грудь четвертого человека. - И чем вы все время занимались? - Устранял замечания.

АТОМНИК ИВАНОВ

Умер офицер, подводник и атомник Иванов. Да и черт бы, как говорится, с ним, сдали бы по рублю и забыли, тем более что родственников и особой мебели у него не обнаружилось, и с женой, пожелавшей ему умереть вдоль забора, он давно разошелся. Но умер он, во-первых, не оставив посмертной записки, мол, я - умер, вините этих, и, во-вторых, он умер накануне своей пятнадцатой автономки. Так бы он лежал бы и лежал и никому не был бы нужен, а тут подождали для приличия сутки и доложили по команде. Вот тут-то все и началось. В квартиру к нему постоянно кто-то стучал, а остальной экипаж в свой трехдневный отдых искал его по сопкам и подвалам. Приятелей его расспросили - может, он застрял у какой-нибудь бабы. В общем, поискали, поискали, не нашли, выставили у его дверей постоянный пост и успокоились. И никому не приходило в голову, что он лежит в своей собственной квартире и давно не дышит. Наклевывалось дезертирство, и политотдел затребовал на него характеристики; экипажная жизнь снова оживилась. В запарке характеристики ему дали как уголовнику; отметили в них, что он давно уже не отличник боевой и политической подготовки, что к изучению идейно-теоретического наследия относится отвратительно, а к последним текущим документам настолько прохладен, что вряд ли имеет хоть какой-нибудь конспект. Долго думали, писать, что "политику он понимает правильно" и "делу" предан, или не писать, потом решили, что не стоит. В копию его служебной карточки, для полноты его общественной физиономии, вписали пять снятых и двадцать неснятых дисциплинарных взысканий; срочно слепили две копии суда чести офицерского состава, а заместитель командира, заметив, что у него еще есть в графе место, пропустил его по всем планам политико-воспитательной работы как участника бесед о правовом воспитании воина. Сдали все собранные документы в отдел кадров и, срочно прикомандировав вместо него какого-то беднягу прямо из патруля, ушли, от всей души пожелав ему угодить в тюрьму. Отдел кадров, перепроверив оставленные документы, установил, что последняя аттестация у него положительная. Аттестацию переделали. Сделали такую, из которой было видно, что он, конечно, может быть подводником, не без этого, но все-таки лучше уволить его в запас за дискредитацию высокого офицерского звания. Прошло какое-то время, и кому-то пришло в голову вскрыть его квартиру. Вскрыли и обнаружили бренные останки атомника Иванова - вот он, родной. Флагманскому врачу работы прибавилось. Нужно было оформить кучу бумаг, а тут еще вскрытие показало, что на момент смерти он был совершенно здоров. В общем, списать умершего труднее, чем получить живого. Медкнижку его так и не нашли, она хранилась на корабле и ушла с кораблем в автономку. Сдуру бросились ее восстанавливать по записям в журналах, но так как журналы тоже не все отыскались, то все опомнились и решили, что обойдется и так. Флагманский врач пристегнул к этому делу двух молодых подающих большие надежды врачей, а сам в тот день, когда пристегнул, вздохнул с облегчением. С помощью нашей удалой милиции удалось даже отыскать какую-то его двоюродную тетку Марию, которая жила, как выяснилось, в самой середине нашей необъятной карты, в селе Малые Махаловки. - Только сейчас приехать не могу, - сразу же зателеграфировала тетка, - я одна, старая уже, у меня еще корова, как ее бросить, да и картошка подошла. Из списанных с плавсостава подобрали надежного офицера, капитан-лейтенанта, и возложили на него похоронные обязанности. Такие офицеры, списанные с плавсостава, у нас есть. Они строят подсобные хозяйства, дачи, роют рвы, канавы, собирают картошку в Белоруссии, бывают на целине в Казахстане, назначаются старшими на сене, проводят обваловку, руководят очисткой, раскладкой дерна, доводят все это до ума, ремонтируют подъезды и вообще приносят много пользы. А этого офицера списали даже дважды. В первый раз по какой-то одной статье - то ли с язвой, то ли с какими-то камнями, - а когда он оформил все документы на списание и, сдав их, каждый день ходил и столбился, то через месяц выяснилось, что документы он сдал не поймешь где, и сдал он их не поймешь кому, и в том месте, где он их сдал, его никто не узнал. - Что же вы так? - сказали ему тогда. Вот тогда- то его и перекосило, и с ним случилось что-то сложное, то ли латинское, то ли латино-американское, и списался он тогда по совершенно другой статье. Словом, человек был надежный. "Надежный" отправился на плавзавод добывать цинк. В этот цинк нужно было одеть гроб, который вместе с несвоевременно усопшим Ивановым именовался бы "ценный груз двести". Завод насчет цинка был в курсе, но на заводе его повернули: лимит по цинку был израсходован, а будущий цинк должны были подвезти в течение месяца. - Вам же звонили! - вяло, как последний спартанец, отбивался "надежный". - Времена прошли, - сказали ему на заводе. - Куда ж его сейчас девать? - не унимался "надежный", потому что с самого детства привык никому и никогда не сдаваться. - А где он у вас до сих пор лежал? - спросили увядшими голосами заводские лупоглазые хитрецы. - Дома, - не понимал "надежный". - Вот пусть там и полежит, ничего страшного, сейчас уже холодно. Только окна, конечно, нужно будет открыть, - тут же приступили заводчане ко второму этапу сбережения усопшего, - а с батарей воду слить, и батареи заглушить. В этом поможем. На батареях у нас какое сечение? Ду-20? Ну вот... - Что "вот", - не понимал "надежно списанный", - в чем поможете? - В этом, - удивились его сообразительности заводчане, - батареи заглушим, сварщика дадим. - Ну нет, так дело не пойдет, - начал было "списанный". - Ну, мы тогда не знаем, - сразу закончили с ним заводчане и в ту же минуту про него забыли. С тем, что "они не знают", списанный капитан тут же решил отправиться к начальству. По дороге он долго рубил воздух и говорил всякие выражения. - А-а-а, чтоб они подохли! - пожелал он им в заключение. Капитан впервые столкнулся с цинковой проблемой, и через десять минут ходьбы он окончательно решил идти к начальству, у которого, он был в этом совершенно уверен и неоднократно убежден, череп толще, а нижняя челюсть увесистей. - А я-то думал, что его давно похоронили, - оторвалось от бумаг начальство с черепом, за заботами успевшее забыть, что у него когда-то кто-то умер. - Деньги вам собранные отдали? Ну вот! Что же вы? - А что вы сделали, чтоб этот цинк был? Почему не добились? Почему не настояли? - спрашивало начальство по нарастающей. - Расписываетесь тут, стоите, в собственном бессилии! - Нужно добиваться! - заорало наконец начальство. - А не демонстрировать здесь свои неспособности и беспомощность полнейшую! Рыть нужно! Рыть! Доросли тут до капитан-лейтенанта! Бог ты мой, какая тупость, какая тупость! Цинк ему ищи! Рот раскрой, положи - он закроет и проглотит. Так, что ли? Я! Здесь! Поставлен! Не для цинка!!! Понимаешь? Не для цинка!.. Идите. И не прикрывайте мелкой суетливостью своего безделья! Цинк чтоб был! Доложите! Все!!! Витамины на флот поступают в жестяных банках, а надо бы в ведрах, а может, и в бочках... Капитан пошел от начальства. По дороге он все время говорил три слова, из которых только одно было очень похоже на слово "провались". Пропадал он двое суток, потом появился мятый, виноватый и принялся с жаром отрабатывать. А медики тем временем, тихой сапой, по своим каналам справились насчет цинка, узнали, когда он будет, сказали: "Ладно, мы подождем", - и сразу же договорились насчет деревянного. - Деревянный? - ухватились на заводе. - А цинковый уже не надо? - Надо, - сказали наши всегда спокойные медики, - и цинковый и деревянный. Он у нас пока в морге полежит. И положили. Когда же наконец появился цинк и из него сделали то, что хотели, впихнуть в него бережно сохраненного Иванова не удалось - чуточку не влез; ни в цинковый, ни в деревянный. - Он что у вас там, вырос, что ли? - злобно ворчали заводчане, уминая Иванова, который если где и влезал в одном месте, то тут же вылезал в другом. Не хватало всех размеров сантиметров по двадцать. - А кто снимал мерку? - спросил начальник завода, когда эта неувязочка всем порядком поднадоела. Оказалось, что мерку снимал матрос, который уже уволился в запас. Начальник завода очень изобретательно облегчил душу и сказал: - Чтоб в следующий раз мерку снимал офицер, - подумал и добавил: - Капитан-лейтенант, а сейчас чтоб влез! Влез! Хоть всем заводом пихайте. Вы у меня пострадаете... за Отечество. Я вам сделаю соответствующее лицо... После этого заводчане поделили силы: одни с чувством передали Иванову, чтоб он влез, и начали его запихивать с завидным вдохновением, другие принялись обхаживать медиков - ходили как очарованные и заглядывали им в глаза. Минут через пять они решили, что хватит облизывать, и приступили: - А может, мы отпилим где-нибудь там у него кусочек, а? Маленький такой, а? - голос их непрерывно зацветал мольбой. - Незаметненький такой, как вы считаете? Мы потом сами похороним. А может, у вас есть что-нибудь такое? Может, можно будет его полить чем-нибудь, растворить там чуть-чуть, а? Ему же все равно, как вы считаете? - Не знаем, - сказали медики, покачали головами и уехали, оставив на заводе Иванова до вечера. Вечером он должен был быть отправлен. И билеты были, - в общем, тоска. - Делай что хочешь, - сказал начальник завода начальнику цеха, - режь, ешь, но чтоб влез! Влез! Хочешь, сам ложись впереди и раздвигай! Хочешь - не ложись! Хочешь - мы тебя вместо него похороним. В общем, как хочешь! Начальник цеха хотел, он очень хотел; он до того обессилел от того, что хотел, что был готов сам лечь и раздвигать. Но вдруг все обошлось. На флоте в конце концов все обходится, все получается, делается само собой, не надо только суетиться... В конце концов вышли пять решительных жлобов и, под массу бодрых выражений, в три минуты запихала атомника Иванова в дерево и в цинк, как тесто в банку. Попрыгали сверху и умяли. Заткнули аккуратно гвоздиком те места, которые повылезли, и запаяли. Делов-то... А в это время в нашем тылу добывалась машина, Списанный капитан метался одинокий и слепой от горя. Он уже выяснил, что в эту минуту из восьмидесяти двух машин - тридцать два "газика", а остальные после целины не на ходу, а на ходу один самосвал, да и тот - мусорный. Заболевший от такой невезухи капитан был готов везти запаянного в цинк Иванова на мусорном самосвале. - Да вы что? - сказали в тылу и не дали самосвал. И все-таки он его довез, на попутках, щедро посыпая дорогу поллитрами. На вокзал приехали за двадцать минут до отхода поезда. - Куда?! - рявкнула проводница и загородила проход. - У нас разрешение есть, - задуревшим с дороги голосом прошептал капитан: он всю дорогу, в минус двадцать, ехал сверху. - Назад! - не унималась проводница. - Я тебе дам "разрешение", а людей я куда дену?! Она вытолкнула капитана вместе с ящиком назад. Капитан, совершенно обессиленный белым безмолвием, вытащил собранные на Иванова деньги и, стыдно сказать, угостил проводницу четвертным. - Ну ладно, - сжалилась она, - волоките, сейчас покажу куда. Гроб заволокли, куда показали. Не успели тронуться с места, как появился бригадир. - Где тут эти похоронщики? - бригадир смотрел так, будто заранее знал, кто где нагадил. - Ты, что ли? - ткнул он пальцем в капитана, и у капитана сразу же забился пульс. - Да? Документы давай. Капитану нельзя было волноваться. Пальцы его наконец достали документы. - Ну, так и знал, - вздохнул бригадир, - неправильно. На следующей слазь. Не забудь его прихватить. Проверю. Знаю я вас, был уже один такой прохвост, намаялись. Достался еще один четвертной. Все-таки есть хорошие люди, есть; сейчас он на тебя наорал, набрызгал, а сейчас он уже хороший человек и ты его полюбил, испив до дна радость прощенья. - Ты когда в следующий раз повезешь кого-нибудь, ты обязательно все правильно оформи, - обхватил капитана за плечи бригадир, - да, и смотри, он у нас, сам понимаешь, где едет, у нас иногда "Жигули" раздевают, не то что твоего родственника; цинк - это вещь; приедешь, его снимать - а цинка нет, и давно уже один покойник голый едет. Было такое, бесплатно дарю, - бригадир хохотнул. Капитан выбегал на каждой станции. И началась дорога. Многим мы ей обязаны, дороге. Ты едешь, и едут мимо тебя: мясо, масло, "а как у вас", дети, тещи, подарки, какие-то праздники, каникулы. О чем только люди не говорят, чем только они не живут; а ты как с другой планеты, будто и не жил никогда... Через двое суток ему стало казаться, что он давно уже живет в вагоне, что он родился здесь, среди плача детского, мято лежащих тел, бесконечных закусываний, чая и торчащих в проходе ног. Он отдался безразличию и теперь почти все время сидел у окна смотрящим вперед. А навстречу ему неслась Россия... Россия... огромная страна... Капитану предстояла пересадка. Не будем ее описывать, а то все увеличится втрое. Скажем только громко: "Хорошо!" Хорошо, что люди пьют. А может, и не люди, а отдельные граждане, но все равно - хорошо. Сколько бы дел не было сделано, вот так, с лету, в один присест, если б они не пили; и наш капитан никогда бы не попал вовремя с оцинкованным Ивановым с вокзала на вокзал. Пускай они пьют. А если б они не пили, то стоило бы, наверное, для пользы дела, ее им привить - привычку пить. Наверное, стоило бы... А вот и станция Малые Махаловки, похожая на тысячи наших пустынных беленьких станций. Не прошло и пяти суток. Поезд встречали двое - тетка и бородач. Капитан каким-то внутренним чутьем почувствовал тетку Марию и конец своего путешествия и наполнился, в который раз за дорогу, счастьем, подпрыгивающим ликованием. - Вот! - через каких-нибудь пять минут воскликнул капитан и, израсходовав на улыбку весь имеемый сахар, указал на гроб: - Сам! Он чуть не добавил: "Красивый сам собой", но вовремя спохватился. Ему опять стало хорошо. Это "хорошо" накатывало на него волнами, и сейчас он был просто рад за себя, за Иванова, за окружающую среду, опять за себя, за тетку Марию, как будто привез ей не гроб, а кусок золота. И вообще, чем дальше от флота, тем больше он испытывал за него гордость; гордость за нашу боеготовность, ощущал прочные узы родства... - Что еще... документы, фотографии - вот! - Слышь, милок, - неуверенно засомневалась тетка Авария, - а вроде... это и не Мишка вовсе... Иванов-то... я его маленьким помню, после не видала... позабыла уже, а волосики у него вроде черные были, да и курносый он, а этот какой-то... лысый, что ли? Дитя флота мгновенно приехало на землю. Капитана прошиб крупный пот, все вокруг промокло и стало гнусным. - Да ты что, мать! - земля уверенно поехала из-под ног. - КАК НЕ ТОТ?! - МАТЬ!!! - заорал он, вложив в этот крик все свои раны, отчаянье, цинк, бригадира, дорогу, черт-те что. - Мать! Это ж... не мальчик кудрявый, это ж... мужчина, и потом он... эта... под водой, подводник он, мать, подводник, а там не то что на себя, на лошадь не будешь похож! - Ну тогда ладно... конечно... чего уж там... это я так, - быстро согласилась, испугавшись его, тетка Мария и виновато уставилась под ноги. Бородатый с ходу понял, в чем затор. - Вылитый Мишка, - он тоже испугался, что поминок не будет и этот сейчас подхватит гроб и поминай как звали, - вылитый. Я его, мерзавца, вот с такого возраста, - (он отмерил сантиметров двадцать), - знаю. Вылитый. - Ну вот! - вырвалось у капитана. К нему сразу вернулась ушедшая было куча здоровья. - Дааа, ну ты, мать, даешь! Мишку не узнать, а? Дааа! - теперь ему опять стало хорошо, даже как-то молодцевато стало, раскудрись оно провались! - Ну ладно, граждане, - махнул рукой куда-то в сторону капитан, - вам - туда, а мне - обратно. Извините, если что... - Ну нет, милый, ты чего эта? - бородач встал рядом. - Привез и давай мотаем? Вам, значить, туда, а нам отсюда, так, что ли? А поминки? А народ? Не пустим! - он вдруг взял капитана под локоток. Рука у деда была деревянная, и капитан понял - точно, не пустят. - Так... флот же тоже ждет... боевые кораб-лиии, - замямлил он. - Подождет, не обломится, - обрубил бородач, - народ тебя ждет. А мы тебе справку заделаем... печать... вроде ты у нас приболел, что ли, - борода так захохотал, что какая-то впереди крадущаяся тетка с кошелкой присела, дернула головой, заверещала: "Милиция!" - и мотанула куда-то совсем. Действительно, все было готово. С Ивановым разделались в момент. Никто так и не вспомнил, был ли он черным или, может, сразу лысым. Праздничный стол раздался в осеннем великолепии. Это был какой-то ведерный край: в середине стола стояла такая ужасная бутыль самогона, такой величины и прозрачности, что сквозь нее была полностью видна высоко поднятая табуретка. За столом сидели старики и старушки, празднично убранные. На стариках так горели ордена и медали, что стояло сплошное сияние. У одного векового деда, с серебряной в пояс бородой, кроме всего прочего было еще четыре Георгиевских креста. Через двадцать минут за столом все были свои. Старики с интересом рассматривали Мишкины медали за десять и пятнадцать лет безупречной службы. Они передавали их друг другу, и каждый обязательно переворачивал и читал вслух. - Дааа. Нам такие не давали. Они теперь вон какие. Молодца, Мишка, молодца, не посрамил, дааа... Вскоре капитан решил, что ему нужно что-то сказать, а то через пару минут, он так прикинул, сказать он уже ничего не сможет, через пару минут он уже сможет только закивать это дело. Он встал и сначала бессвязно, а потом все лучше и лучше начал говорить про флот, про море, про Мишку, которого совсем не знал, и чем больше он говорил, тем больше ему казалось, что он говорит не про Мишку, а про себя, про свою жизнь, про службу, про флотское братство, которое, гори оно ясным пламенем, все равно не сгорит, про Родину, про тех, кто ее сейчас защищает и, в случае чего, не пожалеет жизни, про священные рубежи... - ...Пусть у них все будет хорошо, - голос капитана звенел в наступившей тишине, - пусть они не горят, не тонут; пусть им всегда хватает воздуха; пусть они всегда всплывают; пусть их ждут на берегу дети, любят жены, их нельзя не любить, товарищи, их нельзя не любить! - И так у него получалось складно и гладко, и, может быть, в первый раз в жизни его так слушали, может быть в первый раз в жизни он говорил то, что думал; и у людей блестели на глазах слезы, может быть, в первый раз в жизни с ним такое происходило... У него вдруг перехватило горло, он запнулся, махнул рукой; все задвигались, а какая-то тетка, как и другие, наполовину не понявшая, но видевшая, что человек мается, схватилась ладонью за щеку и забормотала: - Ох, мамочки, бедные вы мои, бедные... Пир шел горой. С капитаном все хотели поцеловаться. Особенно не удавалось вековому деду. - Гришка! - прорывался он. - Язви тя, ты что, зараза, второй раз лезешь? А ну брысь! Громадный Гришка, лет шестидесяти, смутился и пропустил старика. - Ну вот, милай, ну... дай я тебя поцелую! Потом пели морские песни: "Славное море - священный Байкал", "Варяг"; капитан тут же за столом обучил всех песне "Северный флот не подведет"... Вскоре его отнесли на воздух, надели шапку и усадили на лавочке. Он сидел и плакал. Слезы текли по не бритому еще с вагона лицу, собирались на подбородке и капали в жадный песок. Он говорил что-то и грозил в темноту - видно, что-то привиделось или вспомнилось, что-то свое, известное ему одному. Горе сменилось, теперь он хрипло смеялся, мотал худой головой и бил себя по колену; потом повторил раз двадцать: "Помереть на флоте - ни в жисть", упал с лавки, улыбнулся и заснул. Его подобрали и отнесли в дом, чтоб не застудился. Капитана отпустили через неделю. Он всучил-таки тетке Марии оставшиеся деньги, прибавив от себя. Тетка смущалась, махала руками, говорила, что не возьмет, что бог ее за это накажет. Его долго вспоминали, желали ему через бога здоровья, счастья в личной жизни и много детей. А вскоре после этого случая в дом к тетке Марии ворвался кто-то в огромной, черной шинели, схватил ее и затискал. У тетки остановилось дыхание, она узнала Мишку, курносого, черноволосого, как в детстве... Она вяло отпихнулась от него, села на случившийся табурет и замерла. Она не слышала, что Мишка орал. Лицо ее как-то заострилось, она впервые почувствовала, как бьется ее сердце - бисерной ниточкой. Губы ее разжались, она вздохнула: "Бог наказал", - мягко упала с табурета на пол и умерла. На деревне говорили: "Срок пришел", а вскрытие показало, что на момент смерти она была совершенно здорова. Были поминки. Мишка, которому рассказали, что он вроде бы помер, напился и пел в углу; остальные пели "Варяга", "Славное море - священный Байкал" и "Северный флот не подведет".

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ МЕРЛЕЗОНСКОГО БАЛЕТА

Что отличает военного от остальных двуногих? Многое отличает! Но прежде всего, я думаю, - умение петь в любое время и в любом месте. К примеру, двадцать четыре экипажа наших подводных лодок могут в мирное время, в полном уме и свежем разуме, в минус двадцать собраться на плацу, построиться в каре и морозными глотками спеть Гимн Советского Союза. А в середине плаца будет стоять и прислушиваться, хорошо ли поют, проверяющий из штаба базы, капитан первого ранга. И прислушивается он потому, что это зачетное происходит пение, то есть - пение на зачет. И проверяющий будет ходить вдоль строя и останавливаться, и, по всем законам физики, чем ближе он подходит, тем громче в том месте поют, и чем дальше - тем затухаистей. Для некоторых будет божьим откровением, если я скажу, что подводники могут петь не только на плацу, но и в воскресенье в казарме, построившись в колонну по четыре, обозначая шаг на месте. Это дело у нас называется "мерлезонским балетом". - На мес-те... ша-го-м... марш! И пошли. Раз-два-три... Раз-два-три... Раз-два-три... - Идти не в ногу... Конечно, не в ногу. А то потолок рухнет. Обязательно рухнет. Это же наш потолок, в нашей казарме... всенепременнейше рухнет... Раэ-два-три... Раз-два-три... Так мы всегда к строевому смотру готовимся: к смотру с песней; маршируем на месте и песню орем. Отрабатываемся. Спрашиваем только: - Офицеры спереди? Нам говорят: - Спереди, спереди, становитесь. Становимся спереди и начинаем выть: - Мы службу отслужим, пойдем по домам... - Отставить петь! Петь только по команде! Раз-два-три... Правофланговым у нас рыжий штурман. Он у нас ротный запевала. Он прослужил на флоте больше, чем я прожил, уцелел каким-то чудом, и на этом основании петь любил. Как он поет, это надо видеть. Я видел: лицо горит, - на нем, на лице, полно всякой мимики; эта мимика устремляется вверх и, дойдя до какой-то эпической точки, возвращается вниз - ать-два, ать-два! Глотка луженая, в ней - тридцать два зуба, из которых только тринадцать - своих. - За-пе-ва-й! - подается команда, и тут штурман как гаркнет: - И тогда! Вода нам как земля! А мы подхватываем: - И тогда... нам экипаж семья... И тогда любой из нас не против... Хоть всю жизнь... служить в военном флоте... Песню для смотра мы готовим не одну, а две. В те времена недалекие песни пелись флотом задорные и удивительные. Вот послушайте, что мы пели в полном уме и свежем разуме: - Если решатся враги на войну... Мы им устроим прогулку по дну... Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет... И еще раз... - Северный флот... плюнь ему в рот, Северный флот... не подведет... Ну, конечно, "плюнь ему в рот" - это наша отсебятина, но насчет всего остального - это, извините, к автору. Правда, положа руку на сердце, надо сказать, что нам, на нашем экипаже, еще хорошо живется. Грех жаловаться. Мы хоть и в воскресенье уродуемся, но все же все это происходит до обеда, и нас действительно домой отпускают, если мы поем прилично, а вот за стенкой у нас живет экипаж Чеботарева - "бешеного Чеботаря", вот там - да-а! Там - кино. Финиш! Перед каждым смотром, каждое воскресенье, они, независимо от качества пения, поют с утра и до 23-х часов. В 23.00 - доклад, и в 23.30 - по домам! А дома у них в соседней губе. Туда пешком бежать - часа четыре. А в 8 часов утра, будьте любезны, - опять в ствол. Вот где песня была! Вот где жизнь! И койки у нас за стенкой дрожали и с места трогались, когда через переборку звенело: - Северный флот... Северный флот... Северный флот... не подведет...

ВТОРАЯ ЧАСТЬ МЕРЛЕЗОНСКОГО БАЛЕТА

Плац. Воздух льдистый. На плацу - экипажи. Наш экипаж - третий на очереди. Петь сейчас будем. На зачет. Мороз с лицами творит что-то невообразимое: вместо лиц - застывшее мясо. Но план есть план. По плану пение. Плану плевать, что мороз под тридцать. Над строями стоит пар. Дышим вполгруди: иначе от кашля зайдешься; как петь - неизвестно. - Рав-няй-сь! Смир-но! Пря-мо... ша-го-м... ма-рш! Ну, началось... Через полчаса все экипажи каким-то чудом песню сдали и - бегом в казарму. А нас третий раз крутят. Не получается у нас. Не идет песня. В казарме получалась, а здесь - ни в какую. После третьего захода начштаба машет рукой и говорит командиру: - Командир! Занимайтесь сами. Предъявите по готовности. После этого начштаба исчезает. - Старпом! - говорит командир. - Экипаж уйдет с плаца тогда, когда споет нормально! - сказал и тоже исчез. Остаемся: мы и старпом. Старпом злой как собака. Нет, как сто собак. Лицо у него белое. - Экипаж! Рав-няй-сь! Одновременный рывок голов! Петров! Я для кого говорю! Отставить. Рав-няй-сь! Смир-но! Ша-го-м! Марш!.. Песню... Запе-вай! - ...Если решатся враги на войну... От холода мы уже не соображаем. Ног не чувствуется: как на дровах идешь. - Отставить песню! Раз-два-три! Раз-два-три... Песню запевай! И так десять раз. Старпом нас гоняет как проклятых. От мороза в глазах стоят слезы. - Песню!.. Запе-вай!.. И тут - молчание. Строй молчит, как один человек. Не сговариваясь. Только злое дыхание и - все. - Песню!.. Запе-вай!.. Молчание и топот ног. - Эки-паж... стой!.. Нале-во! Рав-няй-сь! Смир-но! Воль-но! Почему не поем? Учтите, не споете как положено, не уйдем с плаца. Всем ясно?! Напра-во! Равня-сь! Смир-но! С места... ша-го-ом... марш! Песню... запе-вай! И молчание. Теперь оно уже уверенное. Только стук ног - тук, тук, тук, - да дыхание. Какое-то время так и идем. Потом штурман густым голосом затягивает: - Россия... березки... тополя... - он поет только эти три слова, но зато на все лады. За штурманом подтягиваемся и мы: - Россия... березки... тополя... Старпом молчит. Строй сам, без команды, поворачивает и идет в казарму. Набыченный старпом идет рядом. Тук-тук, тук-тук - тукают в землю деревянные ноги, и до самых дверей казармы несется: - Россия... березки... тополя...

НА ЗАБОРЕ

Ночь. Забор. Вы когда-нибудь сидели ночью на заборе? Нет, вы никогда не сидели ночью на заборе, и вам не узнать, не почувствовать, как хочется по ночам жить, когда рядом в кустах шуршит, стучит, стрекочет сверчок, цикада или кто-то еще. У ночи густой, пряный запах, звезды смотрят на вас с высоты, и луна выглядывает из облаков только для того, чтоб облить волшебным светом всю природу; и того, на заборе, - волшебным светом. А вдоль забора трава в пояс, вся в огоньках и искрах, и огромные копны перекати-поля, колючие, как зараза. Командир роты, прозванный за свой нос, репообразность и общую деревянность Буратино, даже не подозревал, что ночью на заборе может быть так хорошо. Он сидел минут двадцать, переодетый в форму третьекурсника, в надежде поймать подчиненных, идущих в самоход. Но ночь, ночь вошла; ночь повернула; ночь мягко приняла его в свои объятия, прижала его, как сына, к своей теплой груди, и он почувствовал себя ребенком, дитем природы, и незаметно размечтался о жизни в шалаше после демобилизации. Утро. Роса. Трава, тяжелая, спутанная, как волосы любимой. Туман, живой, как амеба. Удочка. Поплавок. Дальше бедное флотское воображение Буратино, до сих пор способное нарисовать только строевые приемы на месте и в движении, шло по кругу: опять утро, опять трава, кусты... В кустах зашевелилось. Муза кончилась. Буратино встрепенулся, как сова на насесте, и закрутил тем, что у других двуногих называется башкой. На забор взбиралось, кряхтело и воняло издалека. В серебряном свете луны мелькнули нашивки пятого курса. - Товарищ курсант, стойте! - просипел среди общего пейзажа Буратино, облитый лунным светом, похожий там, где его облило, на Алешу Поповича, а где не облило - на американского ковбоя. Пятикурсник, перекидывая ногу через забор, задержался, как прыгун в стоп-кадре, и вскинул ладонь ко лбу. Теперь в облитых местах он был крупно похож на Илью Муромца, высматривающего монгола. - Ага, - сказал он, увидев три галочки. И не успело его "ага" растаять в природе, как он хлопнул Буратино по деревянным ушам ладошками с обеих сторон. Хлоп! Так все мы в детстве играли в ладушки. Природа опрокинулась. Буратино, завизжав зацепившимися штанами, кудахнулся, пролетев до дна копну перекати-поля. А когда он пришел в себя, среди тишины, в непрерывном колючем кружеве, он увидел луну. Она обливала.

ФРЕЙЛИНА ДВОРА

- Лий-ти-нант! Вы у меня будете заглядывать в жерло каждому матросу! - Командир - лысоватый, седоватый, с глазами навыкате - уставился на только что представившегося ему, "по случаю дальнейшего прохождения", лейтенанта-медика - в парадной тужурке, - только что прибывшего служить из Медицинской академии. Вокруг - пирс, экипаж, лодка. От такого приветствия лейтенант онемел. Столбовой интеллигент: прабабка - фрейлина двора; дедушка - академик вместе с Курчатовым; бабушка - академик вместе с Александровым; папа - академик вместе с мамой; тетка - профессор и действительный член, еще одна тетка - почетный член! И все пожизненно в Британском географическом обществе! Хорошо, что командир ничего не знал про фрейлину двора, а то б не обошлось без командирских умозаключений относительно средств ее существования. - Вы гов-но, лейтенант! - продекламировал командир. - Повторите! - Лейтенант - как обухом по голове - повторил и - Вы говно, лейтенант, повторите! - и лейтенант опять повторил. - И вы останетесь гов-ном до тех пор, пока не сдадите на допуск к самостоятельному управлению отсеком. Пи-ро-го-вым вы не будете. Мне нужен офицер, а не клистирная труба! Командир отсека - а не давящий клопов медик! Вы научитесь ползать, лейтенант! Ни-каких сходов на берег! Жену отправить в Ленинград. Жить на железе. На же-ле-зе! Все! А теперь поздравляю вас со срочным погружением в задницу! - Внимание личного состава! - обратился командир к строю. - В наши стройные ряды вливается еще один... обманутый на всю оставшуюся жизнь. Пе-ре-д вами наша ме-ди-ци-на!!! Офицеры, мичмана и матросы изобразили гомерический хохот. Командир еще что-то говорил, прерываемый хохотом масс, а лейтенант отключился. Он стоял и пробовал как-то улыбаться. Под музыку можно грезить. Под музыку командирского голоса, вылетающего, как ни странно, из командирского рта, лейтенанту грезились поля навозные. Молодой лейтенант на флоте беззащитен. Это моллюск, у которого не отросла раковина. Он или погибает, или она у него отрастает. "Офицерская честь" - павший афоризм, а слова "человеческое достоинство" - вызывают у офицеров дикий хохот, так смеются пьяные проститутки, когда с ними вдруг говорят о любви. Лейтенант-медик, рафинированный интеллигент, - его шесть лет учили, все это происходило на "вы", интернатура, полный дом академиков, - решил покончить с собой - пошел и наглотался таблеток. Еле откачали. Командира вызвали к комдиву и на парткомиссию. - Ты чего это... старый, облупленный, седоватый, облезлый, лупоглазый козел, лейтенантов истребляешь? Совсем нюх потерял? - сказал ему комдив. То же самое, только в несколько более плоской форме, ему сказали на парткомиссии и влепили выговор. Там же он узнал про чувство собственного достоинства у лейтенанта, про академиков, Британское географическое общество и фрейлину двора. Командир вылетел с парткомиссии бешеный. - Где этот наш недолизанный лейтенант? У них благородное происхождение! Дайте мне его, я его долижу! И обстоятельства позволили ему долизать лейтенанта. - Лий-ти-нант, к такой-то матери, - сказал командир по слогам, - имея бабушку, про-с-ти-ту-т-ку двора Ее Величества и британских географических членов со связями в белой эмиграции, нужно быть по-л-ны-м и-ди-о-то-м, чтобы попасть на флот! Флот у нас - рабоче-крестьянский! А подводный - тем более. И служить здесь должны рабоче-крестьяне. Великие дети здесь не служат. Срочные погружения не для элиты! Вас обидели? Запомните, лейтенант! Вам за все заплачено! Деньгами! Продано, лейтенант, продано. Обманули и продали. И ничего тут девочку изображать. Поздно. Офицер, как ра-бы-ня на помосте, может рыдать на весь базар - никто не услышит. Так что ползать вы у меня будете! Лейтенант пошел и повесился. Его успели снять и привести в чувство. Командира вызвали и вставили ему стержень от земли до неба. - А-а-а, - заорал командир, - х-х-х, так!!! - и помчался доставать лейтенанта. - Почему вы не повесились, лейтенант? Я спрашиваю, почему? Вы же должны были повеситься? Я должен был прийти, а вы должны были уже висеть! Ах, мы не умеем, нас не научили, бабушки-академики, сифилитики с кибернетиками. Не умеете вешаться - не мусольте шею! А уж если приспичило, то это надо делать не на моем экипаже, чтоб не портить мне показатели соцсоревнования и атмосферу охватившего нас внезапно всеобщего подъема! ВОН ОТСЮДА! Лейтенант прослужил на флоте ровно семь дней! Вмешалась прабабушка - фрейлина двора, со связями в белой эмиграции, Британское географическое общество, со всеми своими членами; напряглись академики, - и он улетел в Ленинград... к такой-то матери...

У-ТЮ-ТЮ, МАЛЕНЬКИЙ

Службу на флоте нельзя воспринимать всерьез, иначе спятишь. И начальника нельзя воспринимать всерьез. И орет он на тебя не потому, что орет, а потому что начальник - ему по штату положено. Не может он подругому. Он орет, а ты стоишь и думаешь: - Вот летела корова... и, пролетая над тобой, любимый ты мой, наделала та корова тебе прямо... - и тут главное, во время процесса, не улыбнуться, а то начальника кондратий хватит, в горле поперхнет, и умрет он, и дадут тебе другого начальника. Но лучше всего во время разноса не думать ни о чем, отключаться: только он прорвался к твоему телу, а ты - хлоп, и вырубился. А еще можно мечтать: стоишь... и мечтаешь... - ЦДП! ЦДП - центральный дозиметрический пост. - Есть ЦДП! Центральный вызывает, вот черт! - Начхим есть? - Есть. - Вас в центральный пост. Вот так всегда: только подумаешь о начальнике, а он тут как тут. Ну, теперь расслабьтесь. На лицо - страх и замученный взгляд девочки-полонянки. - Идите сюда!.. Ближе!.. Нечего трястись! Вы - кто?! Я вас спрашиваю: вы - кто? Я вам что? Я вам кто?! Кто! Кто?!! Про себя медленно: "Дед Пихто!" - Почему не доложили?! Почему? Я вас спрашиваю - почему?!! Ой! О чем он? - Очнитесь, вы очарованы! Я спрашиваю: где? Где?! Под "где" такая масса смешных ответов, просто диву иногда даешься. Но главное, чтоб на лице читался страх - за взыскание, за перевод, за все. Пусть читается страх. А внутри мозг себе нужно заблокировать. Сейчас мы этим и займемся, благо что времени у нас навалом. Прекрасные бывают блоки. У некоторых получается так хорошо и сразу, что трудности только с возвращением в тот верхний, удивительный мир. Например, он к тебе уже приступил, а ты представляешь себе арбуз. Тяжелый. Попочка должна быть маленькой, это я про арбуз, а маковка - большой. Только тронешь - сразу треснет. И вгрызаемся. И потекло по рукам. Можно теперь немножко посмотреть, что там он делает. - Когда?! Когда?! Когда это случилось?! Ой, что тут творится. Ой, сколько слюней. - ... в приказе! Не сойдете с корабля! Сдохнете!!! Да! Я вам покажу!.. Интересно, что... - Я вас научу! - Интересно, чему... - Выть у меня будете! Ах, этому... - Выть!!! И грызть железо! Вот вам сход, вот! Ой, какие неприличные у нас жесты. - Вот... вам перевод! Вот... вам... в рот... ручку от зонтика! Обсосетесь!!! Ну что за выражения. И вообще, Саша, с кем ты служишь? Где мама дала ему высшее образование? - Запрещаю вам сход навсегда! Сгниете здесь! ВОТ ТАК ВОТ! Чего нос воротите?! Чего нос... каждый день мне доклад! Слышите? Каждый божий день! У-тю-тю, маленький, ну чего ж ты так орешь, а? - ...и зачетный лист... сегодня же! У помощника! Лично мне будете все сдавать! Вот так... да... а вы думали... Жить начнем по новой! Никуда вы не переведетесь! Сгниете здесь! Вместе сгнием! А вот когда вы приползете... вот тогда... Ну, какие дикие у нас мечты. - Да, да, да! Вот тогда посмотрим! ВОН ОТСЮДА-А! Ох и пасть! Пропасть. Ну и пасть, чтоб им пропасть. Медленно по трапу - "рожденный ползать, летать не может". А как хотелось. Бабочкой. Махаоном. И по полю. До горизонта. Небо синее. Далеко-далеко. Головенка безмозглая. Ни черта там нет. Совсем ничего. А иначе как бы мы сюда попали, целоваться в клюз... Теперь - увы нам...

ЛОШАДЬ

- Почему зад зашит?! Я обернулся и увидел нашего коменданта. Он смотрел на меня. - Почему у вас зашит зад?! А-а... это он про шинель. Шинель у меня новая, а складку на спине я еще не распорол. Это он про складку. - Разорвите себе зад, или я вам его разорву!!! - Есть... разорвать себе зад... Все коменданты отлиты из одной формы. Рожа в рожу. Одинаковы. Не искажены глубокой внутренней жизнью. Сицилийские братья. А наш уж точно - головной образец. В поселке его не любят даже собаки, а воины-строители, самые примитивные из приматов, те ненавидят его и днем и ночью; то лом ему вварят вместо батареи, то паркет унесут. Позвонят комендантской жене и скажут: - Комендант прислал нас паркет перестелить, - (наш комендант большой любитель дешевой рабочей силы). - Соберут паркет в мешок, и привет! А однажды они привели ему на четвертый этаж голодную лошадь. Обернули ей тряпками копыта и притащили. Привязали ее ноздрями за ручку двери, позвонили и слиняли. Четыре утра. Комендант в трусах до колена, спросонья: - Кто? Лошадь за дверью. - Уф! - Что? - комендант посмотрел в глазок. Кто-то стоит. Рыжий. Щелкнул замок, комендант потянул дверь, и лошадь, удивляя запятившегося коменданта, вошла в прихожую, заполнив ее всю. Вплотную. Справа - вешалка, слева - полка. - Брысь! - сказал ей комендант. - Эй, кыш. - Уф! - сказала лошадь и, обратив внимание влево, съела японский календарь. - Ах ты, зараза с кишками! - сказал шепотом комендант, чтоб не разбудить домашних. Дверь открыта, лошадь стоит, по ногам дует. Он отвязал ее от двери и стал выталкивать, но она приседала, мотала головой и ни в какую не хотела покидать прихожей. - Ах ты, дрянь! Дрянь! - комендант встал на четвереньки. - Лярва караванная! - И прополз у лошади между копытами на ту сторону. Там он встал и закрыл дверь. Пока придумаешь, что с ней делать, ангину схватишь. - Скотина! - сказал комендант, ничего не придумав, лошади в зад и ткнул в него обеими руками. Лошадь легко двинулась в комнату, снабдив коменданта запасом свежего навоза. Комендант, резво замелькав, обежал эту кучу и поскакал за ней, за лошадью, держась у стремени, пытаясь с ходу развернуть ее в комнате на выход. Лошадь по дороге, потянувшись до горшка с традесканцией, лихо - вжик! - ее мотанула. И приземлился горшочек коменданту на темечко. Вселенная разлетелась, блеснув! От грохота проснулась жена. Жена зажгла бра. - Коля... чего там? Комендант Коля, сидя на полу, пытался собрать по осколкам череп и впечатления от всей своей жизни. - Господи, опять чего-то уронил, - прошипела жена и задремала с досады. Лошадь одним вдохом выпила аквариум, заскользила по паркету передними копытами и въехала в спальню. Почувствовав над собой нависшее дыхание, жена Коли открыла глаза. Не знаю, как в четыре утра выглядит морда лошади, - с ноздрями, с губами, с зубами, - дожевывающая аквариумных рыбок. Впечатляет, наверное, когда над тобой нависает, а ты еще спишь и думаешь, что все это дышит мерзавец Коля. Открываешь глаза и видишь... зубы - клац! клац! - жуть вампирная. Долгий крик из спальни возвестил об этом поселку. Лошадь вытаскивали всем населением. Уходя, она лягнула сервант.

КУБРИК

Кубрик. 14.00. Воскресенье после праздника. Воздух голубой, табачный. Старпом с утра услал всех на корабль, не сказав, чем же заниматься после обеда. Стиль работы - раздать работу и слинять. Помощник командира не может после обеда распустить офицеров по домам вот так сразу и поэтому строит личный состав. - В две шеренги по подразделениям становись! Равняйсь! Смирно! Вольно! Командирам подразделений сделать объявления! Строй зашелестел. - Разойтись по тумбочкам! - вспоминает помощник. - Бумага, застеленная в тумбочки, уже грязная, бирок нет, черт-те что, вопрос вечный, как мир! Командиры подразделений! По готовности предъявлять тумбочки лично мне. Разошлись по тумбочкам. Из рундучной хрипящий в наклоне голос: - Это чьи ботинки? В последний раз спрашиваю! По коридору: - Савелич! Савелич! Савелич! Где эта падла? Савелич - матрос. Его вечно теряют и вечно ищут. Штурман. Высокий, крупный, рыжий. Садится и берет гитару, мурлычет: "Н-о-чь ко-рот-ка...". Красивый баритон. К нему подлетает помощник: - Валерий Васильевич! Вы готовы предъявить свои тумбочки? Штурман смотрит в точку и говорит только после того, как выдержана "годковская пауза" - пауза человека, прослужившего на восемь лет больше помощника: - Люди работают... Доклада не поступало. Помощник отлетает. Штурман задумчиво изрекает: - Рас-пус-ти-те пол-ки! Люди ус-та-ли! Он читал когда-то "Живые и мертвые", и ему кажется, что это оттуда. Офицеры с поминальными лицами собрались в ленкомнате. Некоторые от скуки читают газеты. - Весь день продавил воображаемых мух. Нарисую в воображении и давлю. Здорово. - Вы не знаете, когда это кончится? - Никогда. - Военнослужащий выбирает себе одно неприличное слово и постоянно с ним ходит. - Что вы все время читаете, коллега? - "Идиота". - Настольная книжка офицера. Не занимайтесь ерундой, товарищ офицер, займитесь делом! - Если офицер слоняется, значит, он работает; сел почитать - занимается ерундой. - А вот я уже падежей не помню. - Поздравляю вас. - Нет, серьезно... винительный... родительный... - Ну, серпентарий! Пива бы... - Вы еще сегодня дышите вчерашними консервированными кишками. - Праздник... нельзя... - Когда же я переведусь отсюда, господи. Как я буду хохотать. Влетает помощник. - А здесь что за отсидка? Все встать и к тумбочкам! Командиры подразделений - в рундучную! - Бедная рундучная... Все поднимаются и идут к выходу. Передний в спину помощнику: - Владимир Федорович! Когда вы говорите так сильно, у меня нарушается равновесие мозга, - оборачивается назад. - Товарищ Попов! Вы готовы предъявить Владимиру Федоровичу себя и тумбочку? Не надо делать акающее движение глазами. - Не трогай человека, у человека, может, овуляция... наступает. - Вперед! Лопаты не должны простаивать! Последний выходящий - в затылок предпоследнему тоном римского трибуна: - Обратите внимание! Мирные флотские будни! Тумбочки! Последняя предъядерная картина. С первым же ядерным взрывом все это улетит далеко-далеко... вместе с койками... захватив с собой наш любимый личный состав... Ленкомната пустеет. В рундучной скорбные командиры подразделений. Все сгрудились среди гор флотских брюк, сброшенных на пол. Над брюками помощник. - Где бирки?! Говорят, формы одежды у них нет! На вешалках ни одной бирки! Черт знает что! - На-ча-ть-боль-шу-ю-при-бор-ку! - Разойтись по объектам! Где ваш объект? Что вы здесь стоите? Из-под коек выметаются остатки праздника - кожура мандаринов, окурки... Я закрылся в ленкомнате. Дверь тут же открывается. - Ты чего здесь? Только закроешь дверь, ее сразу же откроют, чтоб посмотреть, отчего это ее закрыли. Воскресенье затихает вместе с приборкой. Через открытую дверь ленкомнаты видна рундучная. Я пишу рассказ. - Чьи это ботинки? - не унимается рундучная. - В последний раз спрашиваю! - Савелич! Савелич! Саве... вы не видели Савелича? Где эта падла?! Рассказ называется: "Кубрик".

Я - ЗВЕРЕВ!

Те, что долго толкаются на флоте, знают всех. Как собаки с одного района - подбежал, понюхал за ножкой - свой! Если вам не надо объяснять, почему на флоте нет больных, а есть только живые и мертвые, значит, вы должны знать Мишу Зверева, старшего помощника начальника штаба дивизии атомоходов, капитана второго ранга. Когда он получил своего "кап-два", он шлялся по пирсу пьяненький и орал в три часа ночи, весь в розовом закате, нижним слоям атмосферы: - Звезда! Нашла! Своего! Героя! У него была молодая жена. Придя с моря, он всегда ей звонил и оповещал: "Гони всех, я начал движение", - и жена встречала его в полном ажуре, как у нас говорят, по стойке "смирно", закусив подол. И он никогда не находил свои в беспорядке брошенные рога. Всегда все было в полном порядке. С ним все время происходили какие-нибудь маленькие истории: то колами побьют на Рижском взморье, потому что рядом увели мотоцикл, а рожа у Миши не внушает доверия, то еще что-нибудь. Он обожал их рассказывать. При этом он улыбался, смотрел мечтательно вдаль и рассказывал не торопясь, с паузами для смеха, поджидая отстающих. Обычно это происходило после обеда, когда все уже наковырялись в тарелках. Рассказ начинался с этакого романтического взгляда поверх голов, кают-компания замирала, а Миша вздыхал и начинал с грустной улыбкой: - Родился я в Нечерноземье... на одном полустанке... едри его мать... Мда-а... Так вот, в отпуске я задумал однажды сходить в баню... Для того, чтобы сократить количество "едри его мать" до необходимого минимума, расскажем всю историю сами. Перед баней он оброс недельной щетиной до самых глаз, надел ватничек на голое тело, треух, синие репсовые штаны, наши флотские дырявые сандалии на босую ногу, взял под мышку березовый веник и двинулся не спеша. А вокруг лето; птички чирикают; воздух, цветы, настроение, сво-бо-да! Давно замечено, что чем дальше от флота, тем лучше твое настроение, и чем ближе к флоту, тем оно все пакостней и пакостней, а непосредственно на флоте - оно и вовсе никуда не годится. Далеко от флота ты хорошо дышишь, шутишь, смеешься веселый, говоришь и делаешь всякие глупости, как все прочее гражданское население. Для того, чтоб дойти до бани, нужно миновать полустанок. На нем как раз остановился какой-то воинский эшелон. У ближайшего вагона стоял часовой. Ну какой строевик, я вас спрашиваю, пройдет спокойно мимо солдата и ничего не скажет? Это ж так же тяжело, как псу пройти мимо столба. Миша не мог пройти, он почувствовал сопричастность, остановился и подошел. - Откуда едете? Часовой покосился на него и хмуро буркнул; - Откуда надо, оттуда и едем. - А куда едете? - Куда надо... туда и едем... - А что везете-то? - А что надо... то и везем... - Ну ладно, сынок, служи, охраняй. Родина тебе доверила, так что давай бди! А я пошел. - Куда ж ты пошел, дядя, - скинул часовой с плеча карабин и передернул затвор, - стой, стрелять буду... Капитан, начальник эшелона, с трудом оторвал голову от стола. Вид у него был синюшный (их бин больной). Перед ним стоял Миша Зверев, и сквозь дремучую щетину на капитана смотрели веселые глаза. - Здрасте, хе-хе... - Здрасте... - Вот, взяли... хе-хе.. - некстати захекал Миша. - Интересовался, - вылез вперед часовой, - куда едем, что везем. - Молодец, Петров! - прокашлял капитан. - Документы есть? - Как-кие документы, отец родной? - сказал Миша. - Я же в баню шел... - Значит, так! Особый отдел мы с тобой не возим. Поэтому на станции сдадим. - Товарищ капитан, я - капитан второго ранга Зверев, старший помощник начальника штаба, я документы могу принести, если надо! - Не надо, - сказал капитан, застряв взглядом в Мишиной щетине. - Сидоров! Появился Сидоров, который был на три головы больше того, что себе физически можно представить. - Так, Сидоров, заверни товарища... м-м... старшего помощника начальника штаба... и в тот, дальний штабной вагон. Писать не выводить, пусть там делает. Ну, и так далее... Сидоров завернул товарища (старшего помощника начальника штаба) под мышку и отнес его в тот дальний вагон, бросил ворохом на пол и - со словами: "Ша, Маша" - закрыл дверь. "В вагоне раньше ехали лошади", - успел подумать Миша. Дернуло. От толчка он резко пробежался на четвереньках, остановился, подобрал веник и рассмеялся. - Надо же, - сказал он, - поехали... Вагон как вагон. Перестук колес располагал к осмыслению, и Миша расположился к осмыслению прямо на соломе. Скоро остановились. Станция. Зверев вскочил и заволновался. Сейчас за ним придут. "Это что ж за станция? - все беспокоился и беспокоился он. - Не видно. Черт знает что! Чего же они?" За ним не шли. - Эй! - высунулся он в окошко, перепоясанное колючей проволокой. - Скажите там командиру эшелона! Я - Зверев! Я - старший помощник начальника штаба! - обращался он ко всем подряд, и все подряд пугались его неожиданной физиономии, а одна бабка так расчувствовалась, от внезапности, что сказала: "О-о, хосподи!" - ослабела и села во что-то, чвакнув. Миша хохотал над ней, как безумный, пока вагон не дернуло. О нем явно забыли. Станции мелькали, и на каждой он орал, подкарауливая у окошка прохожих: "Я - Зверев! Скажите! Я - Зверев!.." Через трое суток в Ярославле о нем вспомнили ("У нас там был этот... как его... начальник штаба") и сдали в КГБ. За трое суток он превратился в дикое, волосатое, взъерошенное существо, с выпученными глазами и острым кадыком. Пахло от него так, что вокруг носились взволнованные мухи. - Ну? - спросили его в КГБ. - Я - Зверев! - заявил он с видом среднего каторжанина. - Я - старший помощник начальника штаба! - добавил он не без гордости и подмигнул. Мигать не хотелось, просто так получилось. Рожа - самая галерная. - Документы есть? - Как-ки-е до-ку-мен-ты? - в который раз задохнулся Миша. - Я в баню шел! Вот! - и в доказательство он сунул им под нос веник, которым иногда подметал в вагоне. - А чем вы еще можете доказать? - Что? - Ну то, что вы - Зверев. Миша осмотрел себя и ничего не нашел. И тут он вспомнил. Вспомнил! Что в Ярославле у него есть дядя! Ы-ы! Родной! Двадцать лет не виделись! - Дядя у меня есть! - вскричал он. - Ы-ы! Родной! Двадцать лет не виделись! Родной дядя! Едри-его-мать! К дяде поехали уже к ночи. - Вы такой-то? - Я... такой-то... - Одевайтесь! И дядя вспомнил то героическое время, когда по ночам выясняли, кто ты такой. Родного дядю привезли вместе с сандалиями. Когда он вошел в помещение, к нему из угла, растопырив цепкие руки, метнулось странное существо. - Дядя! Родной! - верещало оно противно, дышало гнилым пищеводом и наждачило щеку. - Какой я тебе дядя?!.. Преступник!.. - освобождался дядя, шлепая существо по рукам. Дядю успокоили, и под настольной лампой он признал племянника и прослезился. - Служба у нас такая, - извинились перед ним, - вы знаете, черт его знает, а вдруг... - Да! Да!.. - повторял радостный дядя. - Черт его знает! - и пожимал руки КГБ, племяннику и самому себе. Радующегося непрерывно, его увезли домой. - А вы, товарищ Зверев, если хотите, можете прямо сейчас идти на вокзал. Здесь недалеко. А мы позвоним. На вокзал он попал в четыре утра. Серо, сыро, и окошко закрыто. Миша постучал, тетка открыла. - Я - Зверев! - сунул он свою рожу. - Мне билет нужен. Вам звонили. - Давайте деньги. - Какие деньги? Я же без денег! Ты что, кукла, - он заскреб щетиной по прилавку, - совсем, что ли, людей не понимаешь? "Кукла" закрыла форточку. Нервы, расшатанные вагоном, КГБ и дядей, не выдержали. - Я - Зверев! - замолотил он в окошко. - Я - от КГБ! Вам звонили! Я - от КГБ! От! Ка! Ге! Бе! - скандировал он. Тетка взялась за телефон: - Здесь хулиганят! Миша молотил и молотил. - Я - Зверев! Открой! Эй! За его спиной уже минут пять стоял милиционер. Он дождался, когда Миша устал, и вежливо постучал его по плечу. Миша обернулся. - Вы Зверев? - Да-а... - Миша до того растерялся оттого, что его хоть кто-то сразу признал, что расплакался и дал себя связать. В машине он припадал к милицейскому плечу и, слюнявя его, твердил, что он - Зверев, что он - в баню, что он - в КГБ... - Знаем, знаем, - говорили ему мудрые милиционеры. - А я еще старший начальник помощника штаба! - останавливался среди соплей Миша и, отстранившись и вперившись, напряженно искал возражений. - Видим, видим, - отвечали ему милиционеры. Мудрые милиционеры сдали его немудрым, а те заперли его до понедельника. Миша замолотил опять. - Я - Зверев! Сообщите в КГБ! Я - Зверев!.. - А почему не в ООН? Пересу де Куэльяру, ему тоже будет интересно, - говорили немудрые и пожимали плечами. - Ну, так нельзя! Не дают работать. Накостылять ему, что ли? Чуточку... - и накостыляли... В конце концов в понедельник все разобрались во всем! (Едри его мать!) КГБ с милицией проводили его на вокзал, вручили ему билет, посадили в поезд, и он начал обратный путь на свой полустанок... Когда он слез с поезда, от него шарахнулись даже гуси. Миша пробирался домой огородами. Подойдя ближе, он услышал музыку. В его доме творилось веселье. Миша присел в кустах. Жизнь научила его осторожности. Вскоре на крыльцо вывалился друг детства Вася. Вывалился, встал с кряком и отправился в кусты, гундося и расстегиваясь по дороге. У кустов он остановился, закачался, схватил себя посередине, и из него тут же забил длинненький фонтанчик. Когда фонтанчик свое почти отметал, навстречу ему из кустов вдруг поднялось странное создание. - Чего это здесь?.. А? Вася? - спросило создание голосом Мишки. - Вот надо же было так упиться! - сказал Вася. - Привидится же такое... - и, сунув недоделанный фонтанчик в штаны, повернул к дому. - Стой! - одним махом настиг его Миша, и Вася засучил ножками, утаскиваемый. Оказалось, что Мишу всем полустанком дней десять искали баграми на озере, а потом решили - хорош! - и справили поминки.

ГДЕ ВЫ БЫЛИ?

- Где вы были? - Кто? Я? - Да, да, вы! Где вы были? - Где я был? Комдив-раз - командир первого дивизиона - пытает Колю Митрофанова, командира группы. - Я был на месте. - Не было вас на месте. Где вы были? Лодка только прибыла с контрольного выхода перед автономкой, и Колюня свалил с корабля прямо в ватнике и маркированных ботинках. Еще вывод ГЭУ ГЭУ - главная энергетическая установка. не начался, а его уже след простыл. - Где вы были? - Кто? Я? - Нет, вы на него посмотрите, дитя подзаборное, да, да, именно вы, где вы были? - Где я был? Колюша на перекладных был в Мурманске через три часа. Просто повезло юноше бледному. А в аэропорту он был через четыре часа. Сел в самолет и улетел в Ленинград. Ровно в семь утра он был уже в Ленинграде. - Где вы были? - Кто? Я? - Да, да! Вы, вы, голубь мой, вы - яхонт, где вы были? - Я был где все. - А где все были? Шинель у Коленьки висела в каюте; там же ботинки, фуражка. Его хватились часа через четыре. Все говорили, что он здесь где-то шляется или спит где-то тут. - Где вы были?! - Кто? Я? - ДА! ДА! ВЫ! - сука, где вы были?! - Ну, Владимир Семенович, ну что вы в самом деле, ну где я мог быть? - Где вы были, я вас спрашиваю?! За десять часов в Ленинграде Коля успел: встретить незнакомую девушку, совершить с ней массу интересных дел и вылететь обратно в Мурманск. Отсутствовал он, в общей сложности, двадцать часов. - Где вы были, я вас спрашиваю?!! - КТО? Я? - Да, сука, вы! Вы, кларнет вам в жопу! Где вы были? - Я был в отсеке. Комдив чуть не захлебнулся. - В отсеке?! В отсеке?! Где вы были?!!! Я ушел из каюты, чтоб не слышать эти вопли венского леса.

"БОТИК ПЕТРА ПЕРВОГО"

Закончился опрос жалоб и заявлений, но личный состав, разведенный по категориям, остался в строю. - Приступить к опросу функциональных обязанностей, знаний статей устава, осмотру формы одежды! - прокаркал начальник штаба. Огромный нос начальника штаба был главным виновником его клички, известной всем - от адмирала до рассыльного, - Долгоносик. Шел инспекторский строевой смотр. К нему долго готовились и тренировались: десятки раз разводили экипажи подводных лодок под барабан и строили их по категориям: то есть в одну шеренгу - командиры, в другую - замы со старпомами, потом - старшие офицеры, а затем уже - мелочь россыпью. В шеренге старших офицеров стоял огромный капитан второго ранга, командир БЧ-5, по кличке "Ботик Петра Первого", старый, как дерьмо мамонта, - на флоте так долго не живут. Он весь растрескался, как такыр, от времени и невзгод. В строю он мирно дремал, нагретый с загривка мазками весеннего солнца; кожа на лице у него задубела, как на ногах у слона. Он видел все. Он не имел ни жалоб, ни заявлений и не помнил, с какого конца начинаются его функциональные обязанности. Перед ним остановился проверяющий из Москвы, отглаженный и свежий капитан третьего ранга (два выходных в неделю), служащий центрального аппарата, или, как их еще зовут на флоте, - "подшакальник". "Служащий" сделал строевую стойку и... - Товарищ капитан второго ранга, доложите мне... - проверяющий порылся в узелках своей памяти, нашел нужный и просветлел ответственностью, - ...текст присяги! Произошел толчок, похожий на щелчок выключателя; веки у "Ботика" дрогнули, поползли в разные стороны, открылся один глаз, посмотрел на мир, за ним другой. Изображение проверяющего замутнело, качнулось и начало кристаллизоваться. И он его увидел и услышал. Внутри у "Ботика" что-то вспучилось, лопнуло, возмутилось. Он открыл рот и... - Пошшшел ты... - и в нескольких следующих буквах "Ботик" обозначил проверяющему направление движения. Ежесекундно на флоте несколько тысяч глоток произносят это направление. - Что?! - не понял проверяющий из Москвы (два выходных в неделю). - Пошел ты... - специально для него повторил "Ботик Петра Первого" и закрыл глаза. Хорош! На сегодня он решил их больше не открывать. Младший проверяющий бросился на розыски старшего проверяющего из Москвы. - А вот там... а вот он... - взбалмошно и жалобно доносилось где-то с краю. - Кто?! - слышался старший проверяющий. - Где?! И вот они стоят вдвоем у "Ботика Петра Первого". Старшему проверяющему достаточно было только взглянуть, чтобы все понять, он умел ценить вечность. "Ботик" откупорил глаза - в них была пропасть серой влаги. - Куда он тебя послал? - хрипло наклонился старший к младшему, не отрываясь от "Ботика". Младший почтительно потянулся к уху начальства. - Мда-а? - недоверчиво протянул старший и спокойно заметил: - Ну и иди, куда послали. Спрашиваешь всякую... - и тут старший проверяющий позволил себе выражение, несомненно относящееся к животному миру нашей родной планеты. - Закончить опрос функциональных обязанностей! - протяжно продолгоносил начальник штаба. - Приступить к строевым приемам на месте и в движении!

БАБОЧКА

Офицер свихнуться не может. Он просто не должен свихнуться. По идее - не должен. Бывают, правда, отдельные случаи. Помню, был такой офицер, который на эсминце "Грозный" исполнял, кроме трех должностей одновременно, еще и должность помощника командира. Его год не спускали на берег. Сначала он просился, как собака под дверью: все ходил, скулил все, а потом затих в углу и сошел с ума. Его сняли с борта, поместили в госпиталь, потом еще куда-то, а потом уволили по-тихому в запас. Говорят, когда он шел с корабля, он смеялся, как ребенок. Бывает, конечно, у нас такое, но чаще всего офицер, если окружающим что-то начинает казаться, все же дурочку валяет - это ему в запас уйти хочется, офицеру, вот он и лепит горбатого. Раньше в запас уйти сложно было; раньше нужно было или пить беспробудно, или, как уже говорилось, лепить горбатого. Но лепить горбатого можно только тогда, когда у тебя способности есть, когда талант имеется и в придачу, соответствующая физиономия, когда есть склонность к импровизации, к театру есть склонность или там - к пантомиме... Был у нас такой орел. Когда в магазине появились детские бабочки на колесиках, он купил одну на пробу. Бабочка приводилась в действие прикрепленной к ней палочкой: нужно было идти и катить перед собой бабочку, держась за палочку; бабочка при этом махала крыльями. Он водил ее на службу. Каждый день. На службу и со службы. Долго водил: бабочка весело бежала рядом. С того момента, как он бабочку водить стал, он онемел: все время молчал и улыбался. С ним пытались говорить, беседовать, его проверяли: таскали по врачам. А он всюду ходил с бабочкой: открывалась дверь, и к врачу сначала впархивала бабочка, а потом уже он. И к командиру дивизии он пошел с бабочкой, и к командующему... Врачи пожимали плечами и говорили, что он здоров... хотя... - Ну-ка, посмотрите вот сюда... нет... все вроде... до носа дотроньтесь... Врачи пожимали плечами и не давали ему годности. Скоро его уволили в запас. На пенсию ему хватило. До вагона его провожал заместитель командира по политической части: случай был исключительно тяжелый. Зам даже помог донести кое-что из вещей. Верная бабочка бежала рядом, порхая под ногами прохожих и уворачиваясь от чемоданов. Перед вагоном она взмахнула крыльями в последний раз: он вошел в вагон, а ее, неразлучную, оставил на перроне. Зам увидел и вспотел. - Вадим Сергеич! - закричал зам, подхватив бабочку: как бы там в вагоне без бабочки что-нибудь не случилось; выбросится еще на ходу - не отпишешься потом. - Вадим Сергеич! - зам даже задохнулся. - Бабочку... бабочку забыли... - суетился зам, пытаясь найти дверь вагона и в нее попасть. - Не надо, - услышал он голос свыше, поднял голову и увидел его, спокойного, в окне, - не надо, - он смотрел на зама чудесными глазами, - оставь ее себе, дорогой, я поводил, теперь ты поводи, теперь твоя очередь... - с тем и уехал, а зам с тем и остался. Или, вернее, с той: с бабочкой...

ХИМИК

- Где этот моральный урод?! Слышите? Это меня старпом ищет. Сейчас он меня найдет и заорет: - Куда вы суетесь со своим ампутированным мозгом!? А теперь разрешите представиться: подводник флота Ее Величества России, начальник химической службы атомной подводной лодки, или, проще, - химик. Одиннадцать лет Северный флот качал меня в своих ладонях и докачал до капитана третьего ранга. - Доросли тут до капитана третьего ранга!!! - периодически выл и визжал мой старпом, после того как у него включалась вторая сигнальная система и появлялась, извините, речь, и я знал, что если мой старпом забился в злобной пене, значит, все я сделал правильно - дорос! Умный на флоте дорастает до капитана первого ранга, мудрый - до третьего, а человек-легенда - только до старшего лейтенанта. Нужно выбирать между капитаном первого ранга, мудростью и легендой. "Кто бы ты ни был, радуйся солнцу!" - учили меня древние греки, и я радовался солнцу. Только солнцу и больше ничему. Химия на флоте всегда помещалась где-то в районе гальюна и ящиков для противогазов. - Нахимичили тут! - говорило эпизодически мое начальство, и я всегда удивлялся, почему при этом оно не зажимает себе нос. Химик на флоте - это не профессиональный промысел, не этническая принадлежность и даже не окончательный диагноз. Химик на флоте - это кличка. "Отзывается на кличку "химик". - Хы-мик! - кричали мне, и я бежал со всех ног, разлаписто мелькая, как цыпленок за ускользающим конвейером с пищей; и мне не надо было подавать дополнительных команд "Беги сюда" или "Беги отсюда". Свою кличку "химик" лично я воспринимал только с низкого старта. - Наглец! - говорили мне. - Виноват! - говорил я. - Накажите его, - говорили уже не мне - и меня наказывали. "НХС" - значилось у меня на карманной бирке и расшифровывалось друзьями как - "нахальный, хамовитый, скандальный". - С вашим куриным пониманием всей сущности офицерской службы!!! - кричали мне в края моей ушной раковины, на что я хлопал себя своими собственными крыльями по бедрам и кричал: - Ку-ка-ре-ку!!! - и бывал тут же уестествлен. "Кластерный метод" - как говорят математики. Берется "кластер" - и по роже! И по роже! На флоте меня проверяли на "вшивость", на "отсутствие", на "проходимость" и "непроходимость", на "яйценоскость" и на "укупорку", и везде стояло - "вып." с оценкой "хорошо". - Наклоните сюда свой рукомойник!!! (Голову, наверное.) - Я сделаю вам вливание! Я вас физически накажу! - Есть, наклонил. - Перестаньте являть собой полное отсутствие!!! Есть, перестал. - И закусите для себя вопрос!!! Уже закусил. А что вы вообще можете, товарищ капитан третьего ранга, подводник флота Ее Величества России? Я могу все: От тамады до дворника, От лопаты до космоса, От канавы до флота! Могу - носить, возить, копать, выливать, вставлять! Могу - протереть влажной ветошью! Могу - еще раз! А Родину защищать? А это и есть - "Родину защищать". Родина начинается с половой тряпки... для подводника флота Ее Величества России... и химика, извините за выражение...

КАРТИНА НАВСЕГДА

В глазах застыла картина навсегда: центральный пост атомного ракетоносца; размеренно и тихо; все по углам; лодка у пирса; послеобеденное время; все переваривают; в едином временном измерении; дремотно. Вдруг в центральный - ни с того ни с сего - влетает старпом и, наклонившись, орет: - Суки! Суки! Суки! Все - суки!!! У-у-у, е-елки! - и убегает. Все застывают. Замирают. Соображают. Думают про себя. Онемело. Остекленело. Минуту, наверное. Наконец, мимо, внося с собой жизнь, проходит вахтенный: он пришел из другого отсека, не присутствовал. Словно подуло. Потихоньку отпускает. Дышится. Движения свободней. Дежурный говорит матросу: - Ты в трюме был? Давай рысью туда. Тот в трюм. Все оживает, восстанавливается и - потекло; размеренно; чинно; послеобеденное время; хорошо; опять все переваривают...

ДЕЗЕРТИР

Командиру в/ч 34567.

Объяснительная

Я, лейтенант Козинцев Сергей Николаевич, настоящим докладываю, что 19-го числа сего месяца я самовольно сошел с корабля и убыл в город Владивосток. Ушел я в 15.00, отсутствовал двое суток и прибыл на корабль 21-го сентября в 24. 00. У меня не было не терпящих отлагательства обстоятельств, ушел с целью, трудно это передать на бумаге, с целью обратить на себя внимание. Правильнее было бы сразу поговорить с командованием корабля и доложить ему о своих настроениях. Но мне показалось, что после моей поездки, разговор будет серьезнее и конкретнее. Дело в том, что я не хочу служить в Вооруженных Силах СССР. Об этом я думал еще в училище. Но там я думал: стерпится-слюбится. Теперь, после того как я уже месяц прослужил в части, я пришел к выводу, что нет больше смысла мучиться самому и отвлекать командование от прямых обязанностей. Я допускаю мысль, что через два-три года я могу свыкнуться со службой, но я не хочу так служить. Может быть, я в подсознании где-то испугался, но поймите, так служить не хочу. Вероятно, это будет не нужно ни мне, ни флоту. На флоте есть свои трудности, свои определенные условия, но вся эта система, система начальника и подчиненного, многое, как мне кажется, в ней не нужно, бессмысленно. Я подчеркиваю - мне кажется. Скорее всего, я не прав, но я имею свой взгляд и хочу его придерживаться, не хочу его ломать. В заключение могу добавить, что мне не нравится отвратительное слово "дезертир", но еще хуже прожить всю жизнь, в чем-то каясь. Я не жалуюсь. Я готов отвечать за свои поступки, но мне не хочется идти по службе через пьянки, самовольные отлучки и разыгрывать из себя какого-то падшего человека. 22.09.79. Лейтенант Козинцев. ФЛОТ в выражениях, междометиях, афоризмах, в вопросах и ответах, в бессвязных выкриках... - Что это у вас? - Это усы, товарищ капитан первого ранга! - Это не усы, это трамплин для мандавошек. - Сгниешь на "железе", сгниешь!.. А я говорю, сгниешь!.. Да... а вы думали, здесь что?.. Что вы думали?.. - Чего вы тут сявку раз-зявили?! Что вы тут сидите... молью! Я вам тут что?! Что?!! Я вас-с-спрашиваю!!! Мал-чи-те!.. Лучше!!! Я вам верну дар речи, когда это нужно будет!!! Если хотите со мной говорить, то молчите!.. Абсолютно новый крик: - Что вы тут ходите!.. Ногами!.. С умной рожей!.. Па-дай-ди-те сюда... я вам верну человеческий облик!., - ...по-ротно... на одного линейного дистанции... - ...Ссс-чет! - Раз! - Ииии-раз!!! - ...Поздравляю вас... - Уууу-ррр-ааа!!!... - Эй, сколопендра! - Это вы мне?.. - А кому же! Ползи сюда!.. - Что вы мечетесь, как раненная в жопу рысь! Вы мичман или где?.. - Слушай, что стряслось во вселенной? Умер кто-нибудь из высшего командования или съели твой завтрак? - Где ваш конспект? - Сильные не конспектируют... - Кто вы такой?! Кто вы такой, я вас спрашиваю?! Вот доложите: кто вы такой?! - Что вы тут разматываете сопли по щекам?! Что вы тут роняете пену на асфальт?! Га-ва-ри-те члена-раздель-на! Члена-раздельна! Каждый свой член в раздельности... - Где ваш план? Что вы мне подсовываете здесь постоянно?! Это что?! План?! Почему за месяц?! Где за год?! Восстановить немедленно! Жизнь без плана - жизнь впустую!.. - Что вы тут опять написали? Липа должна быть липовой, а не дубовой. Поймите, дело может стоять, но журнал должен идти... - Что такое флотский смех? Это когда по тебе промахнулись. - И все-таки, а какова преамбула? - Че?.. - Преамбула... говорю, какова? - Че?.. - Дадада!.. Да! Те же яйца, только в профиль! Значить так! Задернить! Восстановить методом заливания! Нештатные тропинки уничтожить! Ямы защебенить! Для чего достать щебенку! Озеро одеть в гранитные берега. Назначаю вас старшим над этим безобразием. Горячку пороть не будем. К утру сделаем. Через три часа, когда ты уже задернил: - Так! Все! Дрова в исходное! Удалось отбиться: теперь это не наш объект. - Видишь ли, Шура, замечания и традиции у нас с русско-японской войны. А может быть, с Чингис-хана... Не устранены еще... И грань между замечанием и традицией такая стертая... что замечание легко переходит в традицию, а традиция... в замечание... Так что потом, когда мне говорят вот это: "славная традиция" или "беречь и умножать традиции... бережно сохранять"... я все думаю: о чем они говорят... бедные... - У вас такое лицо, будто вы только что побывали в лапах нашей флотской организации... - Не организации, а "долбо-ледизма". - А это как что? - Дробь БП и долбить лед... до бетона... - Личный состав, обалдевший от обилия вводных, действует ли по этим вводным? - А как же! Аж пиджак заворачивается!.. - ...и осуществили ремонт методом выхода из дверей... - Боже мой, сколько не сделано... сколько не сделано... а сколько еще предстоит не сделать... - Кяяк сейчас размажу... по переборке! Тебя будет легче закрасить, чем отскрести... - Говорят, подводнику положено десять метров дополнительной жилой площади. Есть постановление... - Это только после увольнения в запас... - Чтоб лечь и умереть спокойно... - Только не квадратной, а кубической... - Что это за корыто на вас? - Это фуражка, товарищ капитан первого ранга! - Бросьте ее бакланам, чтоб они ее полную насрали... - Товарищ капитан третьего ранга, а когда нас накормят? - Вот если б ты питался от моей груди, то был бы всегда сыт... - Па-че-му не гла-жен?! Почему?! (По кочану, вот почему.) Времени не хватило?! Я вам найду время? Лучше б ты в море упал. Наберут отовсюду не поймешь каких трюмных!.. Начальник физической подготовки и спорта - флагманский мускул - доложил: "Слишком много у нас больных!" Принято решение: впредь больных вместо физзарядки выводить на прогулку с... ломами! И знаете, больные резко сократились. "Ч-т-о ж т-ы с-п-и-ш-ь, с-о-б-а-к-а, т-ы ж г-е-рм-а-н-с-к-и-й к-о-н-ь... - между прочим, из германского героического эпоса". - "А из японского можешь?" - "Могу: Ч-т-о ж т-ы с-п-и-ш-ь, с-о-б-а-к-а, т-ы ж я-п-о-н-с-к-и-й к-о-н-ь..." - ...Великое, старина, - это простое... Простое, старина, - это плоское... Великое - это плоское, старина... - Ты мешаешь мне правильно реагировать на те порции света и тепла, которые исходят от солнца лично для меня... - Ты знаешь, какая самая первая самцовская обязанность? - ? - Метить территорию. О-собыми выделениями о-собой тер-рриториальной железы... Выходишь... ежедневно и... метишь... - И последнее, товарищи! Так, с хвостов, встаньте в каре. И последнее. Командующий требует спокойствия и выдержки. В ходе инспекции десять человек сымитировали повешение. Трое доимитировались до того, что повесились... - Ну как ваш новый зам? - Видишь ли, Шура, в детстве его так сильно напугали "бабайкой", что еще с колыбели в ответ на "Коза идет, коза идет" он научился приставлять ладонь торцом к переносице. - Наберут трусов на флот, а потом хотят, чтоб они умирали гер-роями... Цок, цок, цок. - Доложите в центральный: прибыл гражданский специалист к радистам. - Цэнтралный. Прышол дэвишка, хочет радыстов. - Я не девушка, я гражданский специалист. К радистам. - Цэнтралный... ана нэ дэвишка... ана хочет радыстов. - В пять утра прибыть в казарму! - Мда-а... - Не успели с моря приплыть - на тебе... - Сейчас почти час, в два - дома, в три - на жене, в пять - в казарме... - Вот они, пассаты, дующие в лицо... - Мама моя, лучше б я назад в море ушел или в говно упал. - Страна ты моя Дуремария... - Вы что-то сказали или мне показалось? - Вам показалось... - Ночь. Везде темно. И только в Стране Дураков загорался свет... - А в Абрам-мысе водку по прописке продают... - Иди ты! А где ее берут? - Кого? Водку? - Нет, прописку... - Внимание, товарищи! Командующий флотом объявил оргпериод флоту! С сегодняшнего дня - якорный режим. Сход запрещен. Экипаж на борту. Сходню сбросить! - Мать моя женщина, опять семья на якорном режиме... - Жалуйтесь. В лигу защиты сексуальных реформ... - Никак не пойму, это что - домой сегодня не пустят? - Плохо быть деревянным... - Не-ет, флотом управляют двоечники... - Вы хотите сказать, что командующий флотом - двоечник? - А разве командующий флотом управляет флотом?.. - А мне еще двенадцать лет вот так просидеть на оргпериоде - н все! - Помрешь, что ли? - Пенсия... - А-а... - А американцы вообще говорят: "Войну им объявим, но не начнем. Они себя сами задолбают оргпериодами..." Крыса попалась в петлю. Ее повесили в боевой рубке с биркой: "Повесилась в результате якорного режима". - Я вас категорически приветствую. Прошу разрешения подержаться за вашу мужественную руку. Как ваше драгоценное для флота здоровье? - Безнадежно здоров. Годен только к службе на подводных лодках. Место службы изменить нельзя. У нас нет оснований для беспокойств и переводов. А списывают с плавсостава теперь по двум статьям: трупные пятна и прободение матки. - Ну с маткой, я думаю, у нас все в порядке. - Слушай, что это за козел ходил с вами море удобрять? - Из института. Мы с ним три вахты проговорили. Я думал, он серьезный мужик, а он кандидатскую пишет... - "Есть", "так точно", "никак нет" и "ура!" - четыре слова, отпущенных военнослужащему. Как из них сделать кандидатскую диссертацию? Не понимаю... - Мужики, слушайте, что пишут в нашей любимой газете, удивительное рядом, докладываю близко к тексту: "Крейсер. Ночь. Корабль спит. Устало дышат кубрики. Затихли орудийные стволы. Легкий бриз. Лишь одно окно освещено. Это окно замполита. Стук в дверь. На пороге - старшина трюмный, старшина первой статьи Перфильев. - Разрешите, товарищ капитан третьего ранга? - Проходи, проходи... Перфильев... - Вот, задумка есть, товарищ капитан второго ранга, как бы мне вывести свою команду в отличные?.. - и еще долго-долго не тушился свет в каюте замполита". - Во дают, растудыт ее в качель... живут же люди... к замполиту тянутся... - А наш хрючит по ночам, как трофейная лошадь, аж занавески развеваются... - Почему у вас начштаба зовут Бамбуком? - Потому что деревянный и растет быстро. - Факт, как говорится, на лице; я не хочу, чтоб он был у вас на лице. - Я сейчас соберу узкий круг ограниченных людей; опираясь на них, разберусь как следует и накажу кого попало. - Я теперь, порой, иногда даже думаю с ошибками. - Если нет мозгов, бери блокнот и записывай! Я всегда так делаю. - Я вчера в первый раз в жизни подумал, осмотрелся, осмотрелся, взглянул на жизнь трезво и ужаснулся. - Поймите вы, созерцательное отношение к жизни нам чуждо, чуждо... Этим занимались древние греки... и хрен с ними. - Товарищ командир, прошу разрешения быть свободным. - Вас освободила Великая Октябрьская революция. - Товарищ командир, прошу разрешения на сход с корабля. - А зачем? - К жене. - Дети есть? - Двое. - Остальное - разврат! - ПАЧЕМУ БРЕВНО ПЛАВАЕТ?! Командир дивизии уставился в распорядительного дежурного (вахтенные, собаки, проворонили; черт, как он возник, неизвестно). - Почему бревно плавает? Распорядительный (в первый раз заступивший самостоятельно испуганный лейтенант с чахоточной грудью) испуганно приподнимается, вылезая из очков. - Вы что... онемели? - Так... (время идет). - Я спрашиваю: почему плавает бревно?!! - Так... удельный вес... этой... воды... он больше... - Вы что, идиот?! Лейтенант вздрагивает и смотрит долго. - Идиот?!! Лейтенант вздрагивает и смотрит долго. - Почему... бревно... плавает?!! Лейтенанта сняли, унесли, откачали, отжали. Комдив имел в виду акваторию, захламленную плавником. Запись в личном деле: "Передан вместе с материальной частью".

В КАЮТ-КОМПАНИИ НА ЗАВТРАКЕ

- ...и жрет и жрет... - А это психология отличника боевой и политической подготовки... - ...лежу я, значит, мечтаю о демобилизации и вдруг... - Крысиные блохи из вентиляции сыплются тебе прямо на рожу. - Да они на человеке не живут. - Укусят... и подыхают... - А у меня вчера на подушке крыса ночевала... - Военнослужащий может испытывать радость от человека напротив. Вот сидит человек напротив, а военнослужащий смотрит на него... и радуется... Так что ты говоришь насчет крысы?..

...на обеде

- Там город, Саня, город! Театр! Кино! Там женщины, Саня... прямо на асфальте... Идешь... на асфальте - и женщина... идешь - еще одна... - Не люблю ночевать с дурами. Никакого интеллектуального удовлетворения... - Ох и баба на днях попалась... - Ви-тя (укоризненно)... Пехотный офицер образца 1913 урожайного года сообщил бы офицерскому собранию: "Элегия... эле-гия, а не женщина" или сказал бы: "Ее бедра метались, как пойманные форели", а Витенька, интеллект которого неизмеримо выше табурета, говорит "баба". И с этой женщиной он провел лучшие минуты сегодняшней ночи... - Да пошел ты... - ЧТО ВЫ ПОЛЗЕТЕ, КАК БЕРЕМЕННАЯ МАНДАВОШКА ПО МОКРОМУ... ХУУУ-Ю?!! - А-а-а-тдать носовой? - Есть, отдать носовой! - Отдать кормовой! - Есть, отдать кормовой! - Проверить буй усилием шести человек на отрыв! - Есть, проверить буй усилием шести человек на отрыв!.. Проверен буй усилием шести человек на отрыв!.. Буй оторван... - ПА-ЧЕ-МУ?!! (Пятнадцать восклицательных знаков.) Па-че-му не стрижен?!! (Глаза оловянные.) - Так... тащ капитан второго ранга... ведь перешвартовка... а время теперь на подготовку к вахте не предоставляют... я докладывал... а в парикмахерской очередь... Визг: - Пачему не стрижен?!! - Тык... я же... время же не дают... я отпрашивался... сегодня... Вой: - ПАЧЕМУ НЕ СТРИЖЕН?!! - Тык... времени... же... а в парикмахерской... - Хер в парикмахерской, хер! Почему не стрижен?! Длительное молчание по стойке "смирно", потом: - Есть... Что и требовалось...

СОСТОЯНИЕ ЕСТЕСТВА

"Все пропьем, но флот не опозорим!" - Да... был у нас один... непьющий... вообще ничего не пил совершенно... из партии исключили... юн думал, что все тут - как в газетах... ну и от несоответствия совсем... одичал... командир его как вызовет на профилактику... так он выходил от него, и его тошнило... аллергия у него была... на командира... отказался с ним в автономку идти... ну и выгнали его... а что делать... Твердые, как дерево; обветренные, как скалы; пьют все, что горит, после чего любят бешено все, что шевелится. Белая ночь, розовая вода, тишь. По заливу медленно маневрирует тральщик. Гладь. На мостике три вытянувшиеся, остекленевшие рожи (по три стакана в каждой). В глазах - синь. Воздух хрустальный. Баклан пытается сесть на флагшток. Мегафон в его сторону, и с поворота: - Ты куда-а! Ку-да! Та-кой-то и такой-то рас-куро-чен-ный па-пу-а-с!!! По рейду: "...ас ...ас ...ас..." С испугу баклан срывается и, хлопая крыльями, летит. Вслед ему на весь залив: - Вот так и лети... ле-ти... к та-кой-то ма-те-ри!!! Комбриг перед строем, в подпитии, фуражка на глаза, чтоб никто не заметил. Из него факел метра на полтора. Покачиваясь, сложив губы дудочкой, примеряясь? - Ну-у... Кто у на-с за-ле-тел?.. се... дня... - Да вот, Плоскостопов... - Плос-кос-то-пов! (Тыча пальцем.) Обрубок вы... а не офицер... - Товарищ командир, тут вот телефонограмма для вас. Командир слегка не в себе, старательно не дыша: - А выбрось ее... сь... сь... - А? Что вы сказали, товарищ командир, куда? - дежурный склоняется от усердия. - Выб-рось ее к-к-к... х-хе-рам... На офицерском собрании: - ...И далее. Лейтенант Кузин привел себя в состояние полной непотребности и в этом состоянии вошел сквозь витрину прилавка магазина готового платья и всем стоячим манекенам задрал платья, после чего он вытащил свой... Комдив, прерывая докладчика: - Лейтенант... Лейтенант встал. - Вы что, не можете себе бабу найти?! - Что?! Опять?! И уписался?! Где он лежит?!. Так... ясно... струя кардинала, почерк австрийский... - Пол-ный впе-ред! - Так... товарищ командир, пирс же... - Я те что?! Я те что, клозет тя поглоти?! Полный... Т-та-х!!! - На-зад... Отдать носовой... На пирсе строй полупьяных со вчерашнего матросов. Отмечали приказ. Перед ними замполит: два метра и кулаки слава Богу, с голову шахматиста. Зам проводит индивидуальную беседу со всем строем одновременно: - Я уже задрался идти вам навстречу!!! Облупился... весь! Ноги отстегиваются! Куда ни поцелуй моряка, везде жопа! Ублюдки! Рокло! Салаги! Карасьва! (Волосатый кулак под нос.) Вот вам, суки, и вся политработа! Всем понюхать! Все понюхали. Пожалуй, все... а теперь на горшок и спать. Такая армия непобедима...

БЕЛИБЕРДА

(но флотская)

Будущее

"...И осталась от человека только дымящаяся дырка... и пепел... пепел... пепел... и ногти из пепла... с траурной каймой". Пропел, прокричал, проорал, прорычал, проскулил, провыл, залопотал... пискнул, чикнул, чирикнул... прососал... - и все это на флоте синонимы слова "сказал". - Смотрю я на своего начальника и думаю: "Какое славное специфически мужицкое лицо". А он разговаривает со мной, отрывая себе зубами заусеницу... - Смотреть нужно только взад... исторически, разумеется... только так и можно двигаться вперед... - Прошу разрешения чего-то не знать... Прошу разрешения видеть, но не все... Прошу разрешения различать, но только частности... Прошу разрешения чувствовать, но не до конца... Прошу разрешения страдать, но не тем местом... Надо же что-то оставить и для начальства... - А я ему скажу! Я скажу ему такое, что он икнет, в конечном итоге. Я скажу ему: "Я вижу вас только в очень крупную лупу!" - Это когда предмет наблюдается непосредственно за... лупой.... - Где эта мыльная принадлежность?! А-а... вот вы где! Ну-ка, идите сюда, встаньте тут, я буду на вас смотреть... - Куквин! Вы способны меня потрясти. Вы потрясете меня когда-нибудь... Куквин. У вас нет случайно консерваторского образования? Но вы же скатываете шланги, как композитор... - Хочется гладить вашу голову веками. Гладить ее, гладить... Когда гладишь вашу голову, возникает чувство сопричастности к чему-то бесконечно круглому... - Агаты... агаты... агаты... Хочется агатов... Хочется нащупать агаты... Тянешь руку, а попадаются все не агаты...

О ней

"...Загадочная, очаровательная, нежная, изумительная тысячу раз. Пытка моя. Сейчас 21 час. У вас там по телевизору идет телепрограмма "Время". Передают дыхание страны. А у тебя в ванне шумит вода. Ты моешься. Атласная. Думаешь ли ты обо мне? Я о тебе думаю. За тысячи километров от берега. Передо мной твоя карточка. Она стоит, опираясь на стол. Твое изображение. Оно вырывает из меня чувствительный стон. Мучительная. Он выходит, оставляя осадок на хрустале моей души..." "...они лежали на персицких коврах. К их голым спинам липли окурки..." - Яйца, яйца, яйца и много одинокого пейзажа. Что это? - А черт его знает... - Это яйцепровод в Тюмени. Музыкальная тема "...музыка лизала ему уши..." Морская тема "...море лизало ему ноги..." Тема золотой середины "...в середине его никто не лизал..."

КУМЖА

Кумжа - это учение, на котором генералы академии Генштаба знакомятся с подводными лодками. В определенной базе для них выстраивают все проекты лодочек. Корабли покрашены, сияют кузбаслаком, внутри, после недельной повальной приборки, - тишина, крыс нет, по отсекам расставлены командиры отсеков в новом белье, перепоясаны со всех сторон ПДУ, в свежих тапочках, все стрижены, остальной личный состав увезен в доф, где им показывают кино. Генералы гурьбой, переговариваясь, появляются у входной шахты люка. Первый из них начинает спускаться внутрь. Вместо того чтобы повернуться к поручням лицом, он поворачивается задом. Полез. Локти во что-то по дороге втыкаются, и генерал застывает с вывернутыми руками. - Васька! - веселятся стоящие над ним генералы. - Это тебе не танк, едремьть, тут соображать надо! В центральном посту трап, ведущий вниз, пологий, и по нему сходят, что называется, "лицом вперед". Потоптавшись перед трапом, генерал Васька поворачивается (он уже научен) и сползает по нему спиной, отмечая генеральской ногой каждую ступеньку. - Васька! - кричат ему опять генералы, которым после "Васьки" успевают объяснить, как нужно сходить по трапу. - Это ж не танк, едремьть, тут думать надо! Генералам дают провожатого, но внутри лодки они все равно умудряются расползтись по отсекам и потеряться. - Простите... а где у вас тут выход? - По трапу вниз и дальше прямо. - Спасибо, - говорит генерал, делает все, как сказали, и попадает в безлюдный трюм. - Эй! - доносится оттуда. - Товарищи! В первом отсеке генералы проходят мимо торпедиста - командира отсека. Последний генерал задерживается и голодно смотрит на ПДУ командира отсека. - Какая интересная фляжка. - Это ПДУ - портативное дыхательное устройство, предназначенное для экстренной изоляции органов дыхания от вредного влияния внешней среды при пожарах! - резво старается командир отсека. - А-а-а... - говорит генерал. - Ты смотри... - И видит сандали: на сандалях аккуратные дырочки: - Дырки сами делаете? Торпедист сначала не понимает, но потом до него доходит: - Дырки?... ах, это... нет, так выдают. В следующей группе проходящих генералов каждый генерал с любопытством смотрит на "фляжку" - у генералов все мысли одинаковые, последний задерживается и спрашивает: - Это фляжка? Резво: - Это портативное дыхательное устройство! - произнесено так быстро, почти истерично, что генерал половину не усваивает, но кивает он понимающе - "А-а-а..." - взгляд на сандали: - Дырки сами делаете? Лихо и молодцевато: - Так выдают! До следующей группы торпедист успевает перемигнуться с командиром второго отсека: "Вот козлы, а?!" Подходит третья группа, последний в группе генерал обращается к торпедисту: - Какая интересная фляжка. На торпедиста нападает смехунчик, то есть с полным ртом смеха, дрожа веками, пузырясь ртом, он пытается сдержаться, у него выкатываются глаза, из него вываливаются какие-то звуки, все это, скорее всего, от нервов. Генерал изумлен, он приглядывается к торпедисту. Тот: - Эт-т-а-ды-ха-те-ль-но-я-ус-тр-ой-ст-во! - Ты смотри, - генерал с опаской внимательно смотрит, и тут взгляд его случайно попадает на сандали, генерал оживляется: - Дырки сами делаете? Ти-та-ни-чес-кие усилия по приведению рожи в порядок (ведь сейчас впердолят так, что шею не повернешь), в глазах слезы: - Т-та-ак в-вы-вы-да-ют! Генерал сочувственно: - Вы заикаетесь? Быстрый кивок, пока не выпало. В ракетный отсек попадают не все, а только самые любопытные. Командир отсека, капитал третьего ранга Сова (пятнадцать лет в должности), застегнут по гортань (от старости у него шеи нет), объясняет генералу, что у него в заведовании шестнадцать баллистических ракет. Генерал с уважением: - О вас, наверное, генеральный секретарь знает? (У генерала на позиции только три ракеты, а тут - шестнадцать.) - Что вы! - говорит Сова. - Меня даже флагманский путает. Скоро генералы Сове надоели - утомили вконец, - и перед очередным генералом он ни с того ни с сего сгибается пополам. - Что с вами? - отпрыгивает генерал. - Радикулит... зараза... товарищ генерал... - Что вы! - суетится генерал. - Присядьте! У Совы все натурально - слезы, хрипы; он входит в роль, станет, перекашивается, его уводят, осторожно сажают, оставляют одного. Когда никого не остается рядом, Сова кротко вздыхает, рывком расстегивает ворот и, прислоиившись к стене, закатив глаза, говорит с чувством: "Ну, задолбали!" - после чего он мгновенно засыпает. В центральном в это время один из генералов от инфантерии видит "каштан" и говорит с кавалерийским акцентом: - А это что? Старпом - отглажен, с биркой на кармане, стройный от напряжения: - Это "каштан" - наша боевая трансляция. - Да? Интересно, а как это действует? - А вот, - старпом, как фокусник, щелкает тумблером. - Восьмой! - Есть, восьмой! - доносится из "каштана". - Вот так, - говорит старпом, приводя все в исходное, - можно говорить с любым отсеком. - Да? Интересно, - генерал тянется к "каштану". - А можно мне? - Пожалуйста. Генерал включает и - неожиданно тонко, нежно, по-стариковски, с дрожью козлиной: - Во-сь-мой... во-сь-мой... - Есть, восьмой! - А можно с вами поговорить? Молчание. Потом голос командира восьмого отсека: - Ну, говори... родимый... если тебе делать нех... уя... - Что это у вас? - генерал оторопел, он неумело вертит головой и таращится. Старпом сконфужен и мечтает добраться до восьмого; поборов в себе это желание, он мямлит: - Вы понимаете, товарищ генерал... боевая трансляция... командные слова... словом, он вас не понял. Надо вот так, - старпом резко наклоняется к "каштану", по дороге открывает рот - сейчас загрызет: - Вась-мой!!! Вась-мой!!! - Есть, восьмой! - Ближе к "каштану"! - Есть, ближе к "каштану", есть, восьмой! - Вот так, товарищ генерал! Генералы исчезают, время обедать, по отсекам расслабление, смех; командиры отсеков собраны в четвертом на разбор, все уже знают - толкают командира восьмого: "Он ему говорит: разрешите с вами поговорить, а этот ему: ну, говори, родимый... у старпома аж матка чуть не вывалилась, готовься, крови будет целое ведро, яйцекладку вывернет наизнанку". - "А я чо? Я ничо, "есть, так точно, дурак!"

РБН

Город С. - город встреч. Подводная лодка в створе. - Взят пеленг на РБН столько-то градусов, - штурман потирает руки и сосет воздух. Офицеры в приподнятом настроении. РБН - это ресторан "Белые ночи". Офицерский ресторан. Там все расписано: и столы, и женщины. Рядом с РБН-ом двумя красными огнями горит вешка. При заходе в порт на нее берут пеленг. РБН - это флотская отдушина. В нем тот маленький винтик, которым крепится весь флотский механизм, сам собой развинчивается и, упав, теряется среди стульев и тел. В РБНе есть и свои "путеводители" - старожилы, знающие каждый уголок. У них сосущие лица. - Кто это? - Черненькая? Это Надежда. Двадцать шесть лет, разведена, ребенок, квартира. - А эта? - Танечка. Хорошая девочка. Двадцать восемь, свободна, и квартира есть. Здесь бывает каждый четверг. - Почему? - Рыбный день. Ловит рыбу. ...Лодка ошвартована. Первыми в город сойдут: комдив - он был старшим на борту, и его верный оруженосец - флагманский по живучести. Они пойдут в РБН. Фонари, светофоры, деревья, автобусы, женщины - все это обрушивается на подводника, привыкшего к безмолвию, пирсу и железному хвосту своей старушки. На него падают звуки и голоса. Он, как бывший слепой, видит то, что другие уже давно не видят. Он идет среди людей, улыбаясь улыбкой блаженного. Он придет в РБН. Его тут давно ждут. - Проходите, - швейцар расталкивает "шушеру" у входа и втягивает офицера, - ваш столик заказан. - А ну, назад! - пихает швейцар "шушеру" в грудь. Офицер - самый стойкий любовник. В ресторане до 23 часов, обалдев от свободы, он пьет и пляшет, демонстрируя здоровье. Потом он берет вино и женщину и идет к ней, где тоже пьет и пляшет до четырех утра, демонстрируя здоровье. С четырех до пяти он охмуряет девушку. В пять с четвертью она его спрашивает: "Ты за этим пришел?" - после чего его берет оторопь, и она ему отдается, а в шесть тридцать он уже едет в автобусе на службу и чертит по дороге треки лбом по стеклу. - Раз-бу-ди... ме-ня... - говорит он собрату, совсем издыхая, - я посплю только... двадцать минут... а потом... мы пойдем... в РБН... - и затих. Он лежит, как мертвый, с мраморным лицом и полуоткрытыми глазами. И собрат будит его. Раздаются ужасные стоны. Стоя на четвереньках, он пытается встать. Встал. Пошел. Сам пошел. Под душ. После душа он готов в РБН... Я бы поставил им памятник: огромную трехгранную стелу, уходящую ввысь. К ней не скончался бы женский поток города С. Флагман и комдив уже сидят в РБНе. Они уже выпили столько, сколько не способен выпить обычный человек. Когда оркестр уходит на перерыв, флагман выползает на сцену, берет гитару и поет: - О-ч-и ч-е-р-н-ы-е... - Браво! - кричит комдив. - Снимаю ранее наложенное взыскание! - Он уже видит только тот предмет, который движется. Рядом с ним оказывается женщина в декольте. В декольте аккуратно упакован устрашающий бюст. Бюст движется, и комдив его видит. Бюст зачаровывает. - Маша, - женщина поняла, что пора знакомиться. - Ви-тя, - тянет комдив, уставившись в бюст, - ой, какие документы, - говорит он бюсту, падает в него носом и, присосавшись, протяжно целует со звуком.

УЧЕНИЕ

Мороз дул. Те, кто испытал на себе мороз, знают, что так сказать можно. Чахлое солнце, размером с копейку, мутно что-то делало сквозь небесную серь. Под серью сидел диверсант. Он сидел на сопке. На нем были непроницаемый комбинезон, мехом внутрь, с башлыком и электроподогревом. И ботинки на нем тоже были. Высокие. Непромокаемые, наши. И диверсант тоже был наш, но привлеченный со стороны - из диверсантского отряда. Ночевал он здесь же. В нашем снегу. А теперь он ел. Тупо. Из нашей банки консервной. Он что-то в ней отвернул-повернул-откупорил и стал есть, потому что банка сама сразу же и разогрелась. Широко и мерно двигая лошадиной челюстью, диверсант в то же время смотрел в подножье. Сопки, конечно. Он ждал, когда его оттуда возьмут. Шел третий день учения. Неумолимо шел. Наши учились отражать нападение - таких вот электро-рыбо-лошадей - на нашу военно-морскую базу. Был создан штаб обороны. Была создана оперативная часть, которая и ловила этих приглашенных лошадей с помощью сводного взвода восточных волкодавов. Справка: восточный волкодав - мелок, поджарист, вынослив, отважен. Красив. По-своему. Один метр с четвертью. В холке. А главное - не думает. Вцепился - и намертво. И главное - много его. Сколько хочешь, столько бери, и еще останется. Волкодавов взяли из разных мест в шинелях с ремнем, в сапогах с фланелевыми портянками на обычную ногу, накормили на береговом камбузе обычной едой, которую можно есть только с идейной убежденностью, и пустили их на диверсантов. Только рукавицы им забыли выдать. Но это детали. И потом, у матроса из страны Волкодавии руки мерзнут только первые полгода. А если вы имеете что сказать насчет еды, так мы вам на это ответим: если армию хорошо кормить, то зачем ее держать! Шел третий день учения. В первый день группа не нашего захвата, одетая во все наше, прорвалась в штаб. Прорвалась она так: она поделилась пополам, после чего одна половина взяла другую в плен и повела прямо мимо штаба. А замкомандующего увидел через окно, как кого-то ведут, и крикнул: - Бойцы! Кого ведете?! - Диверсантов поймали! - Молодцы! Всем объявляю благодарность! Ведите их прямо ко мне! И они привели. Прямо к нему. По пути захватили штаб. Во второй день учения "рыбы" подплыли со стороны полярной ночи и слюдяной воды и "заминировали" все наши корабли. Последняя "рыба" вышла на берег, переодетая в форму капитана первого ранга, проверяющего, по документам, и, пройдя на ПКЗ, нарезала верхнему вахтенному... нет-нет-нет - только сектор наблюдения за водной гладью. А то он не туда смотрел. Только сектор и больше ничего. И чтоб все время! Как припаянный! Не моргая. Наблюдал чтоб. Неотрывно. Во-он в ту сторону. И вахтенный наблюдал, а "товарищ капитан первого ранга, проверяющий" зашел по ходу дела к командиру дивизии, штаб которого размещался тут же на ПКЗ. (По дороге он спросил у службы: "Бдите?!" Те оказали: "Бдим!" - "Ну-ну, - сказал он, - так держать!" - и поднялся наверх.) И арестовал командира дивизии, вытащил его через окно, спустил с противоположного сектора и увез на надувной лодке. Причем лодку, говорят, надувал сам командир дивизии под наблюдением "проверяющего". Врут. Лодка уже была надута и стояла вместе с гребцами у специально сброшенного шторм-трапика. Шелкового такого. Очень удобного. Хорошая лодка. Мечта, а не лодка. Вахтенный видел, конечно, что не в его секторе движется какая-то лодка, но отвечал он только за свой сектор и поэтому не доложил. Так закончился второй день. На третий день надо было взять диверсанта. Живьем. На сопке. Вот он сидел и ждал, когда же это случится. А наши стояли у подножья, указывали на него и совещались возбужденно. Наших было человек двадцать, и они поражали своей решительностью. Вместе со старшим. Он тоже поражал. - Окружить сопку! Касымбеков! Заходи! - наконец скомандовал старший, и они начали окружать и заходить. Волкодавы пахали снег, по грудь в него уходя, плыли в нем и неумолимо окружали. Во главе с Касымбековым. Не прошло и сорока минут, как первый из них подплыл к диверсанту. Первый радостно улыбался и задыхался. - Стой! - оказал он. - Руки вверх! После чего силы у него иссякли, а улыбка осталась. Диверсант кончил есть, встал и лягнул первого. В следующие пятнадцать минут к тому месту, где раньше стоял первый, сошлись остальные. Еще десять минут были посвящены тому, что волкодавы, входя в соприкосновение с диверсантом, не переставая улыбаться и азартно, по-восточному, кричать, взлетали в воздух, сверкая портянками, а затем они сминали кусты и летели, летели, вращаясь, вниз, и портянки наматывались им вокруг шеи. Это было здорово! Потом диверсант сдался. Он сказал: "Я сдаюсь". И его взяли. Живьем. Упаковали и понесли на руках. Так закончился третий день. С этого дня мы начали побеждать.

ДАВАЙ!

Утро начинается с построения. И не просто утро - организация начинается с построения. И не просто организация - вся жизнь начинается с построения. Лично моя жизнь началась с построения. Жизнь - это построение. Конечно, могут быть и перестроения, но начальное, первичное построение является основой всей жизни и всех последующих перестроений. Можно построиться по боевым частям, можно - по ранжиру, то есть, говоря по-человечески, по росту, можно - в колонну по четыре, можно - по шесть, можно, чтоб офицеры были впереди, можно, чтоб не были, можно - три раза в день. На флоте столько всего можно, что просто уши закладывает. Есть мнение, что построение - это то место, где каждый думает, что за него думает стоящий рядом. Это ошибочное мнение. На построении хорошо думается вообще. Так иногда задумаешься на построении, а мысли уже кипят, теснятся, обгоняют, месят друг друга, несутся куда-то... Хорошо! Я, например, думаю только на построении. И если оно утром, в обед и вечером, то я думаю утром, в обед и вечером. Опоздание на построение - смертельный грех. Нет, ну конечно же, опаздывать можно и, может быть, даже нужно, но в разумных же пределах! А где они, эти разумные пределы? Где вообще грань разумного и его плавное сползание в неразумное? Вот стоит на построении разумное, смотришь на него, а оно - хлоп! - и уже неразумное. - ...опять тянутся по построению. Что вы на меня смотрите? Ваши! Ваши тянутся! Это у нас старпом. Наши всегда тянутся. Можно потом целый день ни черта не делать, но главное - на построение не опаздывать и не тянуться по построению. Старпом на корабле - цепной страж всякого построения. Новый старпом - это новый страж, собственная цепь которого еще не оборвала все внутренние, такие маленькие связи и цепочки. Старпом - лицо ответственное, и отвечает оно за все, кроме матчасти. Приятно иногда увидеть лицо, ответственное за все на фоне нашей с вами ежедневной, буйной, как свалка, безответственности. Хотел бы я быть вот таким "ответственным за все" - всем все раздать, а"себе оставить только страдание. - Где Иванов? Между прочим, старпом к нам обращается, и надо как-то реагировать. - Иванов? Какой Иванов? - Ну ваш Иванов, ваш. И не делайте такие глаза. Где он? Почему его нет на построении? - Ах, Иванов наш! - Да, ваш Иванов. Где он? - На подходе... наверное... - Ну и начальнички! "На подходе". Стоите тут, мечтаете о чем-то, а личный состав не сосчитан. Первая заповедь: встал в строй - проверь личный состав. Ну, а Петров где? - ??? - А где Сидоров ваш? Почему он отсутствует на построении? - Си-до-ров?.. - Да, да, Сидоров, Сидоров. Где он? Что вы на меня так смотрите? Кость лобковая! Действительно, где Сидоров? Ну, эти два придурка - понятно, но Сидоров! Не понятно. Ну, появится - я ему... - Все!.. - Ладонь старпома шлепнула по столу в кают-компании второго отсека атомной подводной лодки на докладе командиров боевых частей и служб, и командиры боевых частей и служб, собранные на доклад, внутренне приподнялись и посмотрели на ладонь старпома. Вот такое хлопанье ладонью старпома по столу означает переход в новую эру служебных отношений. Этот переход может осуществляться по пять раз в день. Правда, может наблюдаться несколько эр. - Все! Завтра начинается новая жизнь! Новая жизнь, слава Богу, всегда начинается завтра, а не просто сейчас. Есть еще время решиться и застрелиться или, наоборот, возликовать и, обливаясь слюнями, воскликнуть: "Прав ты был, Господи!" - Если завтра кто-нибудь... какая-нибудь... слышите? Независимо от ранга. Если завтра хоть кто-нибудь опоздает на построение... невзирая на лица... тогда... Что тогда? Все напряглись. Всем хотелось знать, "тады что?". - Тогда узнаете, что я сделаю... узнаете... увидите... Значит, надо опоздать, прийти и увидеть. - Не понимаете по-человечески. Будем наводить драконовские методы. О-о-о, этот сказочный персонаж на флоте не любят. Всех остальных любят, а этот - нет. И не потому ли, что не любят, после доклада и подведения итогов за день в каюте собрались и шептались Иванов, Петров и Сидоров?! Ну, эти два придурка - понятно, а вот Сидоров, Сидоров - не понятно. Как вы думаете, что будет с входной дверью в квартире старпома, если в замочную скважину со стороны подъезда ей, или, может быть, ему, залить эпоксидную смолу? Наверное, ничего не будет. Утром дверь у старпома не открылась - замок почему-то не вращался. Собака заскулила, ибо она почувствовала, что останется гадить в комнате. Он тоже почувствовал. Сначала старпом хотел кричать в форточку, но потом ему вспомнилось, что существует такое бесценное чудо на флоте, как телефон. Старпом позвонил распорядительному дежурному: - Это говорит старпом Попова Павлов. Распорядительный подумал: "Я счастлив" - и ответил: - Есть. - Сообщите на корабль, что я задерживаюсь, что-то с замком, дверь не открывается. Пусть наш дежурный пришлет кого-нибудь посообразительней. Распорядительный позвонил на корабль. Дежурный по кораблю ответил: "Есть. Сейчас пришлем" - и оглянулся. Сообразительный на флоте находится в момент, потому что он всегда рядом. - Слышь, ты сейчас что делаешь? Так, ладно, все бросай. К старпому пойдешь, у него там что-то с дверью. На месте разберешься. Так, не переодевайся, в ватнике можно; наверное, сопкой пойдешь. Топор захвати. Ну и сообразишь там, как и что. Ты у нас, по-моему, сообразительный. Сообразительный был телом крупен. Такие берут в руки топор и приходят. - Здравия желаю! - сказал он старпому через дверь. - Ну, здравствуй, - сказал ему старпом, ощутив вдруг желание надеть на себя еще что-нибудь кроме трусов, что-нибудь с погонами. - А зачем я взял топор? - соображал в тот момент сообразительный. - И без топора же можно. Только руки все оттянул. Он даже посмотрел на руки и тяжело вздохнул - точно, оттянул. - Ну чего там, - услышал он голос старпома, который уже успел одеться и застегнуть китель, - чего затих? Умер, что ли? Давай! А вот это неосторожно. Нельзя так кричать "Давай!" личному составу, нельзя пугать личный состав, когда он думает. Личный состав может так дать - в тот момент, когда он думает, - костей не соберешь! - Щас! - Наш сообразительный больше не думал. Он застегнул ватник на все пуговицы, натянул зачем-то на уши шапку, засосал через губы, сложенные дудочкой, немножко воздуха, изготовился, как борец, - и-и-и-ех! - и как дал! Вышла дверь, и вышел он. Неужели все вышло? Не-ет! Что-то осталось. А что осталось? А такой небольшой кусочек двери вместе с замочной скважиной. Мда-а, мда-а...

РОСПИСИ

На флоте не умеют ни читать, ни писать. - Где? Здесь? - спрашивает старпом и, размахнувшись, шлепает печать совсем не туда, где скребет бумагу палец командира подразделения. - Да не там же! - хватается за уши и ноет командир подразделения. - Вот же где нужно было! Здесь же написано! Теперь все переделывать! - Раньше надо было говорить, - делает себе ответственное лицо старпом и завинчивает печать. Нет, на флоте не умеют ни читать, ни писать. Но зато на флоте умеют расписываться. В любом аморфном состоянии, и даже безо всякого состояния, военнослужащий на флоте не теряет способности рисовать те каракули, в которых даже его родсгвенники никогда не узнают представителя их чудесной фамилии. Флот силен своими росписями. Где он их только не ставит. На каких только бумажках он не расписывается. Особенно в журналах инструктажа по технике безопасности. Сколько у нас этих журналов инструктажа - этого никто не знает, и расписываемся мы за этот инструктаж когда угодно. Поднесут журнал в любое время дня и ночи - и расписываемся. Скажут: - Вот здесь чиркани, - и чирканешь, никуда не денешься. На огромном подводном крейсере шел прием боезапаса: машинка торпедо-погрузочного устройства визжала, как поросенок, в тумане, и торпеда ленивым чудовищем сползала в корпус. Среди общего безобразия и суетни взгляд проверяющего непременно нащупал бы Котьку Брюллова, по кличке Летало. Лейтенант и минер Котька был награжден от природы мечтательностью - редкое качество среди славного стада отечественных мино-торпедеров. - Очнитесь! Вы очарованы! - периодически орал ему в ухо командир. Котька пугался, начинал командовать, и все шло наперекосяк. А потом он опять забывался и в мечтах далеко улетал. И вдруг он испугался самостоятельно, без командира: ему показалось, что тот крадется к его уху. Котька ошалело взмахнул руками, как дирижер, которого нашло в брюках шило, и одна рука его, вместе с рукавицей, попала туда, куда она никак не должна была попасть: в работающую машинку. Рукавицу затянуло, и Котька заорал. Орал он хорошо, звучно и непрерывно. Он орал и тогда, когда все остановили, а руку выдернули и осмотрели. На звуки Котьки из люка неторопливо выполз толстый помощник командира с журналом инструктажа по технике безопасности под мышкой. Он был похож на старую, жирную, мудрую крысу, бредущую забрать приманку из лап только что прихлопнутой мышеловкой товарки. - Не ори! - оказал он негромко и мудро, подходя непосредственно к Котьке. - Чего орешь? Сначала распишись, а потом ори. После этих слов Котька, ошалевший от боли, почему-то перестал орать и расписался там, где была приготовлена галочка. - Вот теперь, - сказал помощник, убедившись в наличии росписи, - ори, разрешаю, - и так же неторопливо исчез в люке. Перенесемся через десять лет в ту же лодку, в тот же первый отсек. Что мы видим? Ну, прежде всего, командира первого отсека мино-торпедера Котьку, растерявшего мечты и волосы, награжденного болью в душе и в желудке, мирно дремлющего в ожидании перевода к новому месту службы, и его отличного мичмана, втягивающего специальной рукояткой торпеду в аппарат. Все торпедисты знают, как коварна рукоятка. Она обладает обратным ходом. Обратный ход бывает только в лоб. Мичман для чего-то отпустил рукоятку - то ли пот стирал, то ли чесался. Сейчас это уже трудно установить. Рукоятка сделала "бум!" - обратно и в лоб. Посыпались искры, от которых мичман на время ослеп; лицо его с криком превратилось в одну большую шишку. И что же сделал наш славный командир Котька? Он бросился к... журналу инструктажа. Он лихорадочно нашел нужную графу и увидел, что там нет росписи. Он вспотел от предчувствия. Он подсунул слепому от все еще сыплющихся искр подчиненному журнал, вложил в руки ручку и сказал: - Не вой! вот здесь... распишись. Мичман перестал выть и расписался наощупь, после этого он был спасен. После росписи его перевязали.

ДЕРЕВО

- Дерево тянется к дереву... - Деревянность спасает от многого... Эти фразы были брошены в кают-компании второго отсека в самой середине той небольшой истории, которую мы хотим вам рассказать. Итак... В шестом отсеке, приткнувшись за каким-то железным ящиком, новый заместитель командира по политической части следил за вахтенным. Новый заместитель командира лишь недавно прибыл на борт, а уже следил за вахтенным. Человек следит за человеком по многим причинам. Одна из причин: проверять отношение наблюдаемого к несению ходовой вахты. Для этого и приходится прятаться. Иначе не проверишь. А тут как в кино: дикий охотник с поймы Амазонки. Из-за ящика хрипло дышало луком; повозившись, оттуда далеко выглядывал соколиный замовский глаз и клок волос. Лодка куда-то неторопливо перемещалась, и вахтенный реакторного отсека видел, что его наблюдают. Он давно заметил зама в ветвях и теперь вел себя, как кинозвезда перед камерой: позировал во все стороны света, втыкал свой взгляд в приборы, доставал то то, то это и удивлял пульт главной энергетической установки обилием и разнообразием докладов. - Он что, там с ума сошел, что ли? - Пульт, шестьдесят пятый... - Есть... - Прошу разрешения осмотреть механизмы реакторного отсека. - Ну вот опять... - вахтенный пульта повертел у виска, но разрешил. - Осмотреть все механизмы реакторного отсека. - Есть, осмотреть все механизмы реакторного отсека, - отрепетовал команду вахтенный. - Даже репетует, - пожалуй плечами на пульте. - И это Попов. Удивительно. Он, наверное, перегрелся. С каждым днем плаванья растет общая долбанутость нашего любимого личного состава. Сказывается его усталость. Вахтенный тем временем вернул "банан" переговорного устройства на место, как артист. Потом он вытащил откуда-то две аварийные доски и, засунув это дерево себе в штаны, кое-как заседлал себя им спереди и сзади, отчего стало казаться, что он сидит в ящике. Засеменив, как японская гейша, он двинулся в реакторный отсек, непрерывно придерживая и поправляя сползающую деревянную сбрую. Ровно через десять минут его мучения были вознаграждены по-царски: у переборки реакторного его дожидался горящий от любопытства зам. - Реакторный осмотрен, замечаний нет, - оказал заму вахтенный. - Хорошо, хорошо... а вот это зачем? - ткнул зам в доски, выглядывавшие из штанов вахтенного. - Нейтроны там летают. Попадаются даже нейтрино. Дерево - лучший замедлитель. Так и спасаемся. - Дааа... и другой защиты нет? - Нет, - наглости вахтенного не было предела. - И мне бы тоже... - помялся зам, - нужно проверить несение вахты в корме. Дело в том, что за неделю плавания зам пока что никак не мог добраться до кормы, а тут ему представлялась такая великолепная возможность. Через минуту зам был одет в дерево и зашнурован. А когда он свежекастрированным чудовищем исчез за переборкой, восхищенный вахтенный весело бросился к "каштану". - Восьмой! - Есть, восьмой... - Деревянный к тебе пополз... по полной схеме... - Есть... Медленно, толчками ползущего по восьмому отсеку деревянного зама встретил такой же медленно ползущий деревянный вахтенный: - В восьмом замечаний нет! На следующий день мимо зама все пытались быстро проскользнуть, чтоб вдоволь нарадоваться подальше. Каждый день его теперь ждали аварийные доски, и каждый день вахтенные кормы прикрывали свой срам аварийно-спасательным имуществом. Его ежедневные одевания демонстрировались притаившимся за умеренную плату. Через неделю доски кончились. - Как это кончились?! - зам строго глянул в бесстыжие глаза вахтенного. - Ааа... вот эта... - рот вахтенного, видимо, хотел что-то сказать, а вот мозг еще не сообразил. Глаза его, от такого неожиданного затмения, наполнились невольными слезами, наконец он всхлипнул, махнул рукой и выдавил: - Ук-рали... - Безобразие! И это при непрерывно стоящей вахте! Возмутительно! Какая безответственность! Просто вопиющая безответственность! Как же я осмотрю корму?.. Зам, помявшись, двинулся назад. В тот день он не осматривал корму. Вечером на докладе от него все чего-то ждали. Всем, кроме командира, было известно, что у зама кончились доски. - Александр Николаич, - сказал командир заму в конце доклада, - у вас есть что-нибудь? И зам встал. У него было что сказать. - Товарищи! - сказал зам. - Я сегодня наблюдал вопиющую безответственность! Причем все делается при непрерывно несущейся вахте. И все проходят мимо. Товарищи! В корме пропали все доски. Личный состав в настоящее время несет вахту без досок, ничем не защищенный. Я сегодня пытался проверить несение вахты в корме и так и не сумел это сделать... - Погоди, - опешил командир (как всякий командир, он все узнавал последним), - какие доски? И зам объяснил. Кают-компания взорвалась: сил терпеть все это не было. На столах так рыдали, что, казалось, они все сейчас умрут от разрыва сердца: некоторые так открывали-закрывали рты, словно хотели зажевать на столах все свои бумажки.

РЕЧЬ

Речь готовили долго. Считалось, что во время дружеского визита наших кораблей во французский город Марсель каждому придется сказать речь. Приказали всем заранее ее написать, и все написали. Потом всех вызвали куда надо и прочитали, что же они там написали. Потом каждому сказали, что это не речь, а откровение опившейся сивой кобылы и галиматья собачья. Всем приказали переписать этот бред, и каждый обложился журналами, газетами, обозрениями и переписал. Опять прочитали и сказали: "Товарищи! Ну так же нельзя!" После чего всех усадили за общий стол и продиктовали им то, что им надо говорить. Затем подсказали, как нужно говорить и когда нужно говорить. Сказали, что лучше не говорить, если за язык не тянут. Затем каждому внесли в речь индивидуальность на тот случай, если придется говорить всем одновременно. Затем еще раз все проверили, окончательно все, что надо, причесали, где надо подточили и заострили. Вспомнили и припустили красной нитью. Каждому сказали, чтоб он выучил свою речь наизусть. Предупредили, что проверят. Установили срок. Проверили. Сказали, что надо бы почетче. Установили новый срок. Снова проверили и удостоверились, что все идет нормально. Потом каждому вложили речь в рот, то есть в карман, я хотел сказать, и поехали в город Марсель. В городе Марселе оказалось, что все наши являются дорогими гостями мэра города Марселя, поэтому всех повезли в мэрию. Там был накрыт стол и на столе стояло все, что положено: бутылки, бутылки, бутылки и закуска. Слово взял мэр города Марселя. Он сказал, что он безмерно рад приветствовать на французской земле посланцев великого народа. После этого было предложено выпить. Все выпили. Прошло два часа. Пили не переставая, потому что все время вставал какой-нибудь француз и говорил, что он рад безмерно. Потом все французы, как по команде, упали на стол и заснули. Во главе стола спал мэр города Марселя. За столом остались только наши. Они продолжали: собирались группами, поднимали бокалы, о чем-то говорили, спорили... В конце стола сидел седой капитан второго ранга из механиков. Красный, распаренный, он пил и ни с кем не спорил. Он смотрел перед собой и только рюмку к губам подносил. Как-то незаметно для самого себя он залез во внутренний карман и выудил оттуда какую-то бумажку. Это была речь. Механик удивился. Какое-то время он смотрел в нее и ничего не понимал. - ...В то время, - начал читать он хорошо поставленным голосом, отчего все за столом притихли, - когда оба наши наро-да-а... Механик выпучил глаза, он ничего не понимал, но читал: - Оба... ну ладно... и-дут, идут... и-ик... У него началась икота, которую он мужественно преодолевал: - Идут они... родимые... и-ккк!.. в ис-сстори-ческий момент... и-к.... Его икание становилось все более глубоким, наши за столами улыбались все шире: - В этот момент... ик... всем нам хочется... ик... хочется нам, понимаешь... - Ики следовали уже сплошной чередой, улыбки за столом превратились в смех, смех - в хохот. Мех остановился, улыбнулся, запил икоту из фужера и, глядя в бумажку, сказал мечтательно: "От сука, а?.."

ОРИГИНАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

Вы знаете, когда оно ищется на подводной лодке? При приеме командирского решения? - Нет. При выборе режима перехода морем? - Нет. При прорыве противолодочного рубежа? - Нет. Не мучайтесь. Никогда но угадаете. Это нужно пережить! ...Ночью подводная лодка висит в бездонных просторах, как заброшенный космический корабль... Железная пустыня... Можно пройти с носа в корму - ни одного человека, только ровный шум вентиляторов, и ты стараешься идти тихо, крадешься, чтоб не спугнуть общую космичность: инопланетянин на чужом корабле... Что это? Непонятное, огромное, бесшумное, нависшее над горловиной люка, налитое, дышащее через раз? Фу ты, Господи, да это же наш зам! За-му-ля! Вот сука, да он же подсматривает за нижним вахтенным: голова опущена в люк, а остальное, стоящее на коленях - сверху. Вот чучело, а! Фотоохотник. Экран соцсоревнования. Выслеживает. Бдительный наш. Самый наш беспокойный. Самый ответственный. Не спится собаке. Бродит. А что если... нога сама зачесалась в тапочке - ыыыы, аж пальцы на ногах свернулись трубочкой, как у шимпанзе на прогулке, - а что если... легонько так дать, чтоб только клюнул вниз, а пока выбирается - слинять через переборку. Пусть потом ищет. Нет, так не интересно... Моторист Миша, большой оригинал, невольный свидетель того, как зам смотрит вниз, присел на корточки и с удовольствием уставился в раскоряченные над люком, стоящие на коленях два военно-морских копыта, соединенные одной огромной тяжелой перемычкой. На флоте принято пугать друг друга. Напугал - полдела сделал. Оригинал Миша улыбнулся: он знал, что ему делать. Он пододвинулся поближе, мечтательно закатил глаза и, осторожненько просунув руку, схватился там и дернул вниз тот самый мешочек, который у любого мужчины полностью отрастает к шестнадцати годам. Произошел звук - иии-э-х! Смотрящий вниз зам как подпружиненный разогнулся, схватился обеими руками за отрываемый мешочек и, выпучив глаза, как ночной лемур, улетел - как захлопнулся - в прорубь люка ведьмой на помеле, хватая воздух открытым ртом. Внизу он выбил себе зубы и на две недели свернул шею. Оригинала Мишу вычислили через сутки, И НА. КА. ЗА. ЛИ. За рукоприкладство!

ХЫБЛЯ!

Зама у нас на тральщике звали Хыбля. За "Хы, бля-товарищи!". Это его любимое выражение. И еще он говорил, оттопырив на правой руке указательный палец и мизинец: "Эта... с партийной прынцыпиальностью!" После 18.00 ни дня он на тральщике не сидел с этой своей "прынцыпиальностью". В 17.30 подходил к нашему командиру, к нашему Коле-Васе и говорил ему: "Ну что, Николай Васильевич, я... эта... пошел?.." - и прямо на трап, а командир провожал его вслед ошалевшим взором. Все годами с корабля берег нюхают, а эта скотина ежедневно при жене! Но на учении мы его все же достали. Да-а! С помощью ядовитых дымов. На учении с помощью ядовитых дымов создается видимость химического заражения. Уже "химическую тревогу" объявили, уже все попрятались, я в противогазе и в этом презервативе - защитном комплекте - бегаю по кораблю с ядовитой шашкой в руках, не знаю, куда ее сунуть, а зам на корме, без защиты, голышом, анекдоты травит. Подлетаю я к нему и сую ему шашку между ног. А если ты голышом того дыма глотанешь, то тут же появляется желание взлететь, как стая напильников. У зама от яда глаза выскочили и повисли, как у рака на стебельках. Он орал и танцевал вокруг нашей корабельной артиллерии танец японских сирот и при этом все пытался у меня выяснить, есть ли на это учение план, утвержденный комбригом, или его нет. - Да есть у меня план, есть, - говорил я ему, - успокойтесь. Выяснив, что план у меня есть, зам промчался как вихрь, прорвался внутрь корабля и начал по нему носиться в поисках противогаза. Вместо противогаза он нашел спящего по тревоге Пашу-артиллериста и тут же сплясал на нем чечеточку.

ПРОВЕРЯЮЩИЕ

Адмиралов у нас - как собак нерезаных. Есть даже специально натасканные, проверяющие адмиралы. Потомки Нахимовых и Корниловых. Инспектора. Они проверяют у нас все. Раз в неделю какая-нибудь сволочь приезжает, то есть комиссия, я хотел сказать. Правда, флот к ним привык, как зверь в зоопарке к жующей публике, и волнуются только верхи, но все равно дышать не дают. - А что, - спросите вы, - нельзя, что ли, капраза для проверки прислать? Нельзя. У нас на флоте своих капразов навалом, и чужого у нас просто пошлют вдоль забора надписи читать, вот адмиралы и надрываются. У всех проверяющих адмиралов мозги, от непрерывных проверок, несколько повернуты вокруг своей оси, с наклоном таким мозги, мальца с креном. А вот угадать этот самый угол, так сказать, наклона, с которым они набекрень, тем, кого он проверять собирается, никогда не удается: он каждый раз новый, этот наклон. Конечно, можно вычислить отдельные эпизоды, фрагменты, если он ездит ежедневно, но полностью, так чтоб до конца вся картина, а потом спать спокойно, - вот это не получается. Один, например, любит остановить машину, отловить офицера и проверить у него, не вынимая себя из машины, знание статей 82, 83 дисциплинарного устава. На всхожесть. Вот доложите, что изложено в статьях 82, 83 дисциплинарного устава. Военнослужащего наблюдать интересно и полезно, а офицера - тем более. Народ вокруг бродит, а офицер тужится, как будто угорь на лбу давит усилием воли. И все это с таким перекосом внешности. "82, 83?" - "Да". Ну заклинило. Ну просто затмение какое-то. Ну, хоть убей. Вот сейчас только помнил. Только что - и оторвалось. Начисто. А ведь читал же недавно. И именно эти вот статьи - 82, 83. Пот течет, жалкие потуги. Офицер, кстати, охотно потеет. Сердце у него бьется охотно, у офицера: прикажешь - забьется, прикажешь - не будет. У настоящего офицера. А адмирал смотрит на него из машины и ждет. У этого адмирала была только одна положительная эмоция - красная рыба, остальные были задушены в зачаточном состоянии. Следующего проверяющего, из того же третичного периода, того, как приедет, сразу же вези на свалку. Приедет он на свалку и скажет: - Да у вас же здесь залежи! - все, можно увозить и предъявлять к оплате. Слушали его, конечно, с трепетом, но никто так и не узнал: чего же у нас залежи. Эту тайну он унес в могилу. Был еще один адмирал, такой же старый козел, головенка трясется, а все еще служит, бедненький. Он любил слово "бардак". "Бардак, - говорил он, - у вас". И ничего, кроме бардака, ему на флоте обнаружить не удалось. А был такой адмирал, который любил болты. Это был ежегодный проверяющий. Ему специально болт из нержавейки вытачивали, никелировали, на подставку вертикально - и сверху колпак из оргстекла. Но каждый год болт должен был быть на несколько миллиметров длиннее и толще. Где-то на плавзаводе даже валялись чертежи этого чудовища. Вытачивали народные умельцы, "малахитовые шкатулки", а начальство подносило, слюнявя рукава. Отслуживший болт он дарил окружающим. Позвонит, бывало, кому-нибудь из окружающих и спросит: - Слушай, у тебя болт есть? Да нет, не такой. Сувенирный. На стол поставишь. - И дарил. У него все были оболчены. Но самый оригинальный адмирал, с самым большим комприветом, был тот, что нас в училище проверял. Маленький, седенький, толстенький, с белесыми ресницами, по кличке "Свинья грязь найдет". Вот войдет он в роту, за ним - свита, дежурный, отупевший от ответственности, к нему на полусогнутых: "Товарищ адмирал..." - с рапортом, доложит, а он выслушает рапорт, наклонится к дежурному, шепотом скажет: "Свинья грязь найдет" - и отправится в гальюн. Все, конечно, что его туда потянет, знали и готовились, но всегда забывали там что-нибудь, а он лез - всегда - в разные места и находил. Ну разве уследишь? Однажды двинулся он решительно в гальюн, а свита за ним, торопливо друг друга огибая, а он - прямо в кабину. Те за ним сунулись, но он дверь закрыл. Молчание. Стоят все, смотрят на дверь, ждут. Вдруг, из-под двери, раздается сдавленное: "Тяните". Никто ничего не понимает, но на всякий случай все шеи вытянули, как индюки, наблюдают. Опять сдавленное: "Ну тяните же!" Тут кто-то прорывается - самый подающий надежды, рвет на себя дверь кабины: шпингалет вырывается, дверь открывается и... перед свитой появляется на, пардон, дучке, пардон, адмирал, без, пардон, штатов. Орлом кочевряжится. И говорит адмирал умно: "Видите?" - те аж наклонились изо всех сил: "Где, где?" - аж вылезли все, а кому места не хватило, тот все на цыпочки, на цыпочки - и тянется, чтоб заглянуть. Смотрели, смотрели и, кроме адмирала без трусов, ничего не увидели. Ну, зад у него морщинистый, как гармошка, со спаечным процессом. Ну и что? - Вот! - говорит адмирал. - Сидит человек, а тут кто-то дергает на себя дверь. А шпингалеты у вас дохлые, и дверь открывается, и у человека портится весь аппетит на это дело. Где же ваша забота о людях? И тут все снова посмотрели на проблему со стороны двери, прочувствовали все до конца и задвигались шумно. А адмирал встает, счастливый, штаны натягивает и заправляет в них все, что положено. После этого нам такие засовы вставили вместо шпингалетов, что их можно было только вместе с очком вывернуть.

ПОДАРОК

Первый заместитель главкома спустился в центральный пост атомного ракетоносца. Командир двинулся ему навстречу, переступая ватными ногами. Заместитель главкома выслушал рапорт и сказал: - Дальше третьего отсека не пойду. Дежурный, вода в трюме есть? - Никак нет! - Старпом, вода в трюме есть? - Никак нет! - Заместитель командира по политической части? Заместитель командира проглотил слюну и замотал головой: - Никак нет! - Командир! Тоже "никак нет"? - Так точно, никак нет! - Ну пошли, посмотрим. Вода в трюме была. - Переноску! - гаркнул первый заместитель главкома. Переноска не загорелась - "преды" повылетали. Первый заместитель взялся рукой за аварийный фонарь, и у фонаря тут же отвалилась ручка. - Та-ак! - сказал первый заместитель... Пока он шел по пирсу, в центральном искали ключ, ключ от сейфа живучести. Там лежал "традиционный подарок" - лодочка из эбонита. Ключ с перепугу куда-то сунули. - Где ключ!!! - метался по центральному командир. - Ключ!!! - он рявкнул так, что переборки срезонировали. - Ломайте... ломайте... ломайте, - перебирая помертвелыми губами, бормотал, как в бреду, заместитель командира по политической части. Ключ, наконец, нашли. Командир сам опустился на четвереньки перед сейфом. Ключ долго не попадал в скважину. Командир догнал первого заместителя главкома. - Товарищ... адмирал... флота... вот... это вам... от нас... подарок... тради... ционный... - выдохнул он, задыхаясь. Первый заместитель зажал "подарок" под мышкой. - Я вас деру, а вы мне подарки суете? Ха-ра-шо! Я вас проверю по приходу... Лодку две недели держали в море. Она ходила по квадрату - туда-сюда, пока не уехал первый заместитель главкома.

УРА!

Главком в сопровождении сияющей свиты неторопливо вошел в столовую на праздничный обед. Дежурный по столовой, в звании мичмана, двинулся ему навстречу. К этому он готовился всю ночь, постоянно бормоча вполголоса: "Товарищ Адмирал Флота Советского Союза, на первое приготовлен борщ по-флотски... Товарищ Адмирал Флота Советского Союза..." И вот он, час испытаний. - Товарищ адмирал, - мичман не узнал свой голос, - на первое приготовлен... Главком дослушал рапорт до конца; свита сочувственно заулыбалась, потому что мичман назвал главкома просто "адмиралом" и все. Это был страшный промах. Главкому захотелось, чтоб мичман исправился на ходу и назвал бы, наконец, его полное воинское звание. - Здравствуйте, товарищ мичман! - сказал главком. - Здравия желаю, товарищ адмирал! - сказал мичман. И снова промах. Главком нахмурился и, демонстрируя безграничное терпение, поздоровался еще раз. - Здравия! Желаю! Товарищ! Адмирал! - мичмана замкнуло. - Однако, - подумал главком и, продолжая держать руку у головного убора, поздоровался в третий раз. В воздухе повисло молчание. Мичман понял, что что-то не так, но он не знал что; на лице его шла упорная работа, шел поиск верного решения, и, пока он шел, здесь были все самые глубинные процессы рождения человеческой мысли. Мичман исчерпался, он ничего не нашел. - Ур-ра!!! - вдруг громко, но тонко завыл он, чуть приоткрыв искаженный страданием рот. - Ур-раа! Ур-ра!!! Через полчаса он уже сидел в комнате отдыха вахты, привалившись к стенке и закрыв глаза, взмокший, безразличный, осунувшийся. Дрожь в коленях еще долго не унималась. Праздники покатились своим чередом.

ПАСТЬ

- Пасть пошире открой... Та-ак... Где тут, говоришь, твои корни торчат? Ага, вот они... Наш корабельный док бесцеремонно, как дрессировщик ко льву, залез в пасть к Паше-артиллеристу и надолго там заторчал. Я бы доку свои клыки не доверил. Никогда в жизни. Паша, наверное, тоже, но его так разнесло, беднягу. - Пойду к доку сдаваться, - сказал нам Паша, и мы его перекрестили. Лучше сразу выпить цианистого калия и не ходить к нашему доку. Начни он рвать зубы манекену - и манекен убежит в форточку. Не зря его зовут "табуретом". Табурет он и есть. А командир его еще называет - "оскотиненное человекообразное". Это за то, что он собаку укусил. Было это так: пошли мы в кабак и напоили там дока до поросячьего визга. До состояния, так сказать, общего нестояния. Он нас честно предупредил: "Не надо, я пьяный - дурной", но мы не поверили. Через полчаса он уже пил без посторонней помощи. Влил в себя литр водки, потом шампанским отлакировал это дело и... и тут мы замечаем, что у него в глазах появляется какой-то нехороший блеск. Первое, что он сделал, - это схватил за корму проплывающую мимо кобылистую тетку. Сжал в своей землечерпалке всю ее попочку и тупо наблюдал, как она верещит. Пришлось нам срочно линять. Ведем его втроем, за руки за ноги, а он орет, дерется и показывает нам приемы кун-фу. И тащили мы его задами-огородами. На темной улочке попадаем на мужика с кобелем. Огромная такая овчарка. При виде кобеля док возликовал, в один миг раскидал нас всех, бросился к псу, схватил его одной рукой за хвост, другой - за холку и посредине - укусил. Пес вырвался, завыл, спрятался за хозяина. Он, видимо, всего ожидал от наших Вооруженных Сил, но только не этого. Док все рвался его еще раз укусить, но пес дикими скачками умчал своего хозяина в темноту. Вслед ему выл и скреб задними лапами землю наш одичавший док. Мы потом приволокли его на корабль, забросили в каюту и выставили вахтенного. Он до утра раскачивал нашу жалкую посудину. - Сложный зуб. Рвать надо, - оказал док Паше, и наш Паша сильно засомневался относительно необходимости своего появления на свет Божий. Но было поздно. Док впечатал свою левую руку в Пашин затылок, а правой начал методично вкручивать ему в зуб какой-то штопор. - Не ори! - бил он Пашу по рукам. - Чего орешь! Где ж я тебе новокаин-то достану, родной! Не ори, хуже будет! Паша дрался до потери пульсации; дрался, плевался, мотал головой, задрав губу, из которой, как клык кабана, торчал этот испанский буравчик. Доку надоело сражаться. Он крикнул двух матросов, и те заломали Пашу в момент. У Паши текло изо всех дыр под треск, хруст, скрежет. Наконец его доломали, бросили на пол и отлили двумя ведрами воды. - Все! - сказал ему Табурет. - Получите, - и подарил Паше его личный осколок. На следующий день в кают-компании Паша сиял счастьем. Щека его, синюшного цвета, излучала благодушие, совершенно затмевая левый погон. Паша ничего и никого не слышал, не видел, не замечал. Он вздыхал, улыбался и радовался жизни и отсутствию в ней всякого насилия.

БУЙ

Безобразно и нагло светило солнце; крупные капли росы собирались на ракетной палубе в сытые, лоснящиеся лужи; отвратительная голубизна призрачной дали рождала в душе гнусное желание побывать наконец-таки в отпуске, а воспаленное воображение рисовало одну картину омерзительнее другой. Родное подводное "железо", битком набитое последними судорогами отечественного гения, и естественные прелести короткого выхода на подтверждение курсовой задачи, с чудесами нашей флотской организации, не вносили существенной коррективы в жгучее желание опуститься на четвереньки и кого-нибудь забодать. Утренняя свежесть по-хамски будила, а загрязненный отрицательными ионами воздух казался скользким, как банка тушенки. Самолет. Мимо пролетел чей-то самолет, жадно объятый солнцем, и накидал вокруг какую-то дрянь. Лодка вильнула, одну эту штуку заарканили и втащили на борт. - Связиста и начальника радиотехнической службы наверх, - сказал командир. Команда поскакала вниз, и на палубу вскоре нервно выполз связист, а за ним и начальник РТС. Вместе они признали в заарканенной штуке радиобуй. - Американский? - спросил командир. - Так точно! - был ему ответ, а вокруг уже теснились чудо-любители повыкусывать с бокорезами и мялись от огромного желания раскурочить врага. Командир кивнул, и любители загалдели, обступив заграничный подарок. И тут все услышали тикание, Стало тихо. - Чего это он? - спросил командир. - Товарищ командир, лучше не вскрывать, - сказал начальник РТС, - это, наверное, самоликвидатор. У любителей повыкусывать желание разобраться о врагом съежилось до размеров висячей родинки. - Может, пихнуть его в попку - и пусть плавает? - Товарищ командир, если его не вскрывать, его можно хоть год спокойно возить. - Мда? - Да. - Ладно, привезем в базу и разберемся. - Товарищ командир, - вспомнил тут связист, - у них там диктофон стоит и все передает на Штаты. - Мда? - Да. - Тогда все вниз! Наверху задержался только командир. Он подождал, пока все исчезли, и нагнулся к тому месту, где, по его мнению, должен был быть диктофон. - Слышь меня, ты, вонючий американский козел, распуши там свои локаторы! Так вот, красную, облупленную культяпку вам всем на воротник в чугунном исполнении от советской власти! - и дальше полилось такое, такое лихое-оберточное, что покоробило бы терпеливую бумагу, уши у неподготовленных свернулись бы в трубочку и сами бы сунулись в соответствующее место. Командир увлекся, лил не переставая, в самозабвении приседал, показывал руками, дополнял на пальцах, засовывал их себе в рот, чмокал и вкусно облизывал. При этом лицо его светилось жизнью и каким-то радостным задором. Одним словом, жило, пульсировало, существовало. Когда буй привезли в базу, то оказалось, что это наш буй.

ОРДЕН ХРЕНА ЛЫСОГО

Нашего комдива - контр-адмирала Артамонова - звали или Артемоном, или "генералом Кешей". И все из-за того, что при приеме задач от экипажей он вел себя в центральном посту по-генеральски: то есть как вахлак, то есть - лез во все дыры. Он обожал отдавать команды, брать управление кораблем на себя и вмешиваться в дела штурманов, радистов, гидроакустиков, рулевых и трюмных. Причем энергии у него было столько, что он успевал навредить всем одновременно. А как данная ситуация трактуется нашим любимым Корабельным Уставом? Она трактуется так: "Не в свое - не лезь!" Но тактично напомнить об этом адмиралу, то есть сказать во всеуслышанье: "Куды ж вы лезете?", ни у кого язык не поворачивался. Вышли мы однажды в море на сдачу задачи с нашим "генералом", и была у нас не жизнь, а дикий ужас. Когда Кеша в очередной раз полез к нашему боцману, у нас произошла заклинка вертикального руля, и наш обалдевший от всех этих издевательств подводный атомоход, пребывавший в надводном положении, принялся выписывать по воде концентрические окружности, немало удивляя уворачивавшиеся от него рыбацкие сейнеры и наблюдавшую за нашим безобразием разведшхуну "Марианна". Потом Кеша что-то гаркнул трюмным, и они тут же обнулили штурману лаг. И вот, когда на виду у всего мирового сообщества у нас обнулился лаг, в центральном появился наш штурман, милейший Кудинов Александр Александрович, лучший специалист, с отобранным за строптивость званием - "последователь лучшего специалиста военных лет". У Александра Александровича была кличка "Давным-давно". Знаете гусарскую песню "Давным-давно, давным-давно, давн-ны-ым... давно"? Так вот, наш Александр Александрович, кратко - Ал Алыч, был трижды "давным-давно": давным-давно - капитаном третьего ранга, давным-давно - лысым и давным-давно - командиром штурманской боевой части, а с гусарами его роднила привычка в состоянии "вне себя" хватать что попало и кидаться в кого попало, но так как подчиненные не могли его вывести из себя, а начальство могло, то кидался он исключительно в начальство. Это было настолько уникально, что начальство сразу как-то даже не соображало, что в него запустили, допустим, в торец предметом, а соображало только через несколько суток, когда Ал Алыч был уже далеко. На этот раз он не нашел чем запустить, но зато он нашел что сказать: - Какой... (и далее он сказал ровно двадцать семь слов, которые заканчиваются на "ак". Какие это слова? Ну, например, лошак, колпак, конак...) - Какой... - Ал Алыч позволил себе повториться, - мудак обнулил мне лаг?! У всего центрального на лицах сделалось выражение "проглотила Маша мячик", после чего все в центральном стали вспоминать, что они еще не сделали по суточному плану. Генерал Кеша побагровел, вскочил и заорал: - Штурман! Вы что, рехнулись, что ли? Что вы себе позволяете? Да я вас... Не в силах выразить теснивших грудь чувств, комдив влетел в штурманскую, увлекая за собой штурмана. Дверь штурманской с треском закрылась, и из-за нее тут же послышался визг, писк, топот ног, вой крокодила и звон разбиваемой посуды. Пока в штурманской крушили благородный хрусталь и жрали человечину, в центральном чутко прислушивались - кто кого. Корабль в это время плыл куда-то сам. Наконец, дверь штурманской распахнулась настежь. Из нее с глазами надетого на кол филина выпорхнул комдив. Пока он летел до командирского кресла, у него с головы слетел редкий начес, образованный мученически уложенной прядью метровых волос, которые росли у комдива только в одном месте на голове - у левого уха. Начес развалился, и волосы полетели вслед за комдивом по воздуху, как хвост дикой кобылицы. Комдив домчался и в одно касание рухнул в кресло, обиженно скрипнув. Волосы, успокоившись, свисли от левого уха до пола. Штурман высунулся в дверь и заорал ему напоследок: - Лы-ссс-ы-й Хрен! На что комдив отреагировал тут же и так же лапидарно: - От лысого слышу! Кеша-генерал долго переживал этот случай. Но надо сказать, что, несмотря на внешность охамевшего крестьянина-середняка, он не был лишен благородства. Когда Кудинова представили к ордену и документы оказались на столе у комдива, то сначала он завозился, закряхтел, сделал вид, будто тужится вспомнить, кто это такой - Кудинов, потом будто вспомнил: - Да, да... неплохой специалист... неплохой... - и подписал, старательно выводя свою загогулину. Но орден штурману так и не дали. Этот орден даже до флота не дошел, его где-то наверху свистнули. Так и остался наш штурман без ордена. И вот тогда-то в утешение, вместо ордена, комдив и снял с него ранее наложенное взыскание, то самое - "за хамское поведение со старшим по званию", а вся эта история получила у нас название: "награждение орденом Хрена Лысого".

ПО ПЕРСИДСКОМУ ЗАЛИВУ

Тихо. По Персидскому заливу крадется плавбаза подводных лодок "Иван Кожемякин". На мостике - командир. Любимые выражения командира - "серпом по яйцам" и "перестаньте идиотничать!". Ночь непроглядная. В темноте, справа по борту, угадывается какая-то фелюга береговой охраны. Она сопровождает нашу плавбазу, чтоб мы "не туда не заехали". - Ракету! - говорит командир. - А то в эту темень мы его еще и придавим невзначай, извиняйся потом по-английски, а я в школе, если все собрать, английский учил только полчаса. С английским у командира, действительно... запор мысли, зато уж по-русски - бурные, клокочущие потоки. В Суэцком канале плавбаза головной шла, и поэтому ей полагался лоцман. Когда этот темный брат оказался на борту, он сказал командиру: - Монинг, кэптан! - Угу, - ответил командир. - Хау ду ю ду? - Ага. А жара градусов сорок. Наших на мостике навалом: зам, пом, старпом и прочая шушера. Все в галстуках, в фуражках и в трусах - в тропической форме одежды. Из-под каркаса протекают головы. Это кэп всех вырядил: неудобно, вдруг "хау ду ю ду" спросят. - Ду ю спик инглиш? - Ноу. - О, кэптан! Кэп отвернулся в сторону своих и процедил: - Я ж тебя не спрашиваю, макака-резус, чего это ты по-русски не разговариваешь? Ночью все-таки получше. Прохладней. - Дайте им еще ракету, - говорит командир, - чего-то они не реагируют. Плавбаза стара, как лагун под пищевые отходы. Однажды дизеля встали - трое суток плыли сами куда-то тихо в даль, и вообще, за что ни возьмись, все ломается. Катерок опять не отвечает. - А ну-ка, - говорит командир, - ослепите-ка его прожектором! Пока нашли, кому ослеплять, чем ослеплять, прошло немного времени. Потом решали, как ослеплять. Посланный включил совсем не то, не с того пакетника, н то, что он включил, кого-то там чуть не убило. Потом включили как надо, но опять не слава Богу. - Товарищ командир, фазу выбило! - Ах, курвы, мокрощелки вареные, электриков всех сюда! Уже стоят на мостике все электрики. Командир, вылив на них несколько ночных горшков, успокаивается и величаво тычет в катерок. - Ну-ка, ослепите мне его! Прожектор включился, но слаб, зараза, не достает. Командир смотрит на механика и говорит ему подряд три наши самые любимые буквы. - На камбузе, товарищ командир, есть, по-моему, хорошая лампочка, - осеняет механика, - на камбузе! - Так давайте ее сюда. С грохотом побежали на камбуз, вывинтили там, с грохотом прибежали назад, ввинтили, включили - чуть-чуть лучше. И вдруг - столб огня по глазам, как солнце, ни черта не видно, больно. Все хватаются, защищаются руками. Ничего непонятно. Свет метнулся в сторону, все отводят руки от лица. Ах, вот оно что: это катерок осветил нас в ответ своим сверхмощным прожектором. - Товарищ командир, - спросили у кэпа после некоторого молчания, - осветить его в ответ прожектором? - В ответ? - оживает командир. - Ну нет! Хватит! А я еще, старый дурак, говорю: ослепите этого братана из Арабских Эмиратов. Ха! А мне бы хоть одна падла сказала бы: зря вы, товарищ командир, изготовились и ждете, зря вы сусало свое дремучее раздолдонили и слюни, понимаешь, ожидаючи, напустили тут целое ведро. Нет! А я еще говорю: ослепите его! Мда! Да если он нас еще разик вот так осветит своим фонариком, мы все утонем! Ослепители! Свободны все, великий народ! Пустеет. На мостике один командир. Он страдает.

ИЗОЛЯТОР

Корабельный изолятор. Темный, тесный, как сумка сумчатого млекопитающего. Справа, как войдешь, докторский гальюн, прямо перед вами - двухъярусная койка, слева - окно, прорубленное в амбулаторию. Конечно, в амбулаторию можно попасть и из отсека, через дверь, но если не терпится, то ныряешь в эту прорубь, только для начала нужно встать на стол в позу медицинского телевизора (если не знаете, что это такое, - счастливые вы люди), а потом на четвереньках, вверх ногами сползти, обязательно ударишься коленкой... Изолятор предназначен для зачумленных; в отсутствие таковых, в автономке, на нижнюю койку заваливается доктор, на верхнюю - особист (особый офицер). У командования корабельный медик ассоциируется с тараканами. - Что это у вас стасики бегают? Расплодили! Это ж невозможно, доктор, о чем вы думаете? На рожу же падают! Вот и мне вчера... А еще... наш док знаменит тем, что зуб в море может выдрать только по подразделениям - "Делай - раз! Делай - два!"; и еще "посев" он может вставить с помощью пробирки всему личному составу. Происходит это так: - Сразу штаны снимать надо. Ну? Как избушка на курьих ножках, поворачивайся к лесу передом, ко мне - задом. Наклонись. Да не надрывайся ты так заранее, душа выскочит. Так... расслабься... Пробирка ощущается по нарастающей. - А-аа!.. - непроизвольно говорит твой внутренний голос. - Ну, вот и все, а ты боялась! - говорит тебе док. - А теперь нарисуем в нашей посуде ваши координаты... Все, что выше пробирки, для дока сложно, но, как всякий врач, он любит отрезать и пришить. Правда, для этого непременно нужно отловить его в бодром состоянии. В автономке док мучается. Бессонница. По двадцать часов кряду им изобретаются позы для сна, и, когда явь начинает терять свои очертания, в изолятор обязательно кто-нибудь вползет. Вот как теперь: матрос Кулиев, с камбуза, жирный насквозь, поскользнулся на трапе, головой встретился с ящиком, в результате чего ящик - всмятку, Кулиев - цел, на лбу кровь. Три часа ночи. Кулиев осторожно прикрывает за собой тяжелую дверь изолятора, после этого сразу же наступает антрацитная темень. Только со света, он стоит как столб, привыкает, ни черта не видно. Док чувствует жаброй, что явились по его душу (не к особисту же), но ему не хочется верить (может, всетаки к особисту?), он затаивается, сдерживает дыхание; может, пронесет? Кулиев начинает искать дока: осторожно наклоняется, шарит наощупь, дышит, приближается. Док сжимается, закрывает плотно глаза. Тишина. Кулиев находит подушку, вглядывается: там должна быть голова. Док открывает глаза. Ясно. Ни минуты покоя. Целый день сидишь под лампой солюкс, как брюхоногое, и ни одна падла не заглянет, только лег - и "Здравия желаю": являются. Кровавая рожа зависает над доком. Теперь они смотрят друг другу в зрачки. Кулиев по-прежнему ничего не видит. Все это так близко, что дока можно понюхать. Кулиев, кажется, этим и занимается: сопенье, пахнущее камбузными жирами, шепот: - Тащщщ майор... тащщщ майор!.. Это вы?.. - Нет! - отчаянно орет док. - Это не я! От неожиданности Кулиев бьется затылком, и дальше из дока вырывается первая фраза клятвы Гиппократа: - Как вы мне... надоели... Бог ты мой! - стон Ярославны и вторая фраза: - Как вы мне насто... чертели... как вы мне настопиздели... Кулиев, обалдевший, окровавленный, поворачивается и, имея за спиной докторские причитания, выходит. Оставленный в покое док, страдая всем телом, кряхтит, устраивается, затихает, в мозгу его события теряют целесообразность, цепочки рвутся, мельканья какието, которые потом, перекосившись, оседают и тают, тают... Особист, к этому моменту окончательно проснувшийся, злой как собака (доктор - зараза), сползает с верхнего яруса и выходит в отсек, где постояв какое-то время, поматерившись, он отправляется в соседнее помещение, заходит на боевой пост и находит там вахтенного: - Телефон работает? - Да. - Позвони сейчас доку, и, как только он снимет трубку, дашь отбой, понял? - Это можно. У дока телефон в амбулатории. Звонок требовательный, долгий, не вылежишь: а вдруг командир звонит, таблетки ему нужны, дурню старому, чтоб у него почки оторвались. Ругаясь площадно, док, в трусах, вползает на стол в позу телевизора, на четвереньках сползает через окошко в амбулаторию, ударяется коленкой (как и положено), шипит и с уничтоженным здоровьем подползает к телефону: "А-ле?" - и трубка вешается ему прямо в ухо. Ровно пять минут, дрожа эпителием, док виртуозно матерится с трубкой у рта. Особист к этому моменту уже стоит под дверью амбулатории и, присосавшись ухом, с блаженной рожей истинного ценителя слушает. Райское пение. Через пять минут ("Погоди, пусть уснет хорошенько") процедура повторяется. Док фонтанирует, речевой запас у него, оказывается, гораздо богаче. Наконец, док выливается весь. Тысяч пять слов, никак не меньше. Да-а... - А сейчас, - говорит особист, прищурившись, - скажешь ему: "Извините, я не туда попал". - Ах ты курва! - кричит док; потом речь у него кончается, начинаются конвульсии, судороги, пена из ушей, затем он вешает трубку и смотрит вокруг. Кого бы убить? Садится, чтоб успокоиться. Успокоился. Дыхание глубокое, тоны сердца чистые, желудок мягкий. Зажигает свет. Сейчас слетятся, как мухи на фонарь. С поносами, с запорами, с шишками, с гастритами, с жопами. Опять кто-то упал... не до конца, лучше б тебя мама не рожала!.. Особист находит Кулиева в умывальнике, где тот под струей лечит свой скальп, и стучит по его толстому заду. - Давай, иди, доктор ждет. Уже можно. И не дай Бог, он тебя не перевяжет, мне скажешь... - Разрешите, товарищ майор? - Ну заходи, заходи, не тряси мошонкой. Ну, где тут твоя голова? Да-а... молодец. Были бы мозги, точно б вылетели. Садись сюда... О, Господи.

СПИШЬ, СОБАКА!

Военнослужащего бьют, когда он спит. Так лучше всего. И по голове - лучше всего. Тяжелым - лучше всего. Раз - и готово! Фамилия у него была - Чан, а звали, как Чехова, - Антон Палыч. Наверное, когда называли, хотели нового Чехова. Он был строен и красив, как болт: большая голова шестьдесят последнего размера, плоская сверху; розовая аккуратная лысина, сбегающая взад и вперед, украшенная родинками, как поляна грибами; седые лохмотья, обмотав уши, залезали на уложенный грядкой затылок; в глазах - потухшая пустыня. Герой-подводник. К тому же боцман. Двадцать календарей. Ненасытный герой. Он все время спал. Даже на рулях. Каждую вахту. Он спал, а командир ходил и ныл - пританцовывая, как художник без кисти: так ему хотелось дать чем-нибудь по этому спящему великолепию. Не было чем. Везде эта лысина. Она его встречала, водила по центральному и нахально блестела в спину. Штурман появился из штурманской рубки, шлепнув дверью. Под мышкой у него был зажат огромный синий квадратный метр - атлас морей и океанов, - Стой! Дай-ка сюда эту штуку. Штурман протянул командиру атлас. Командир легко подбросил тяжелый том. - Тяжела жисть морского летчика! - пропел командир в верхней точке, бросив взгляд в подволок. Лысина спело покачивалась и пришепетывала. Атлас, набрав побольше энергии, замер - язык набок, и, привстав, командир срубил ее, давно ждущую своего часа. Атлас смахнул ее, как муху. Икнув и разметав руки, Чан улетел в прибор, звонко шлепнулся и осел, хватаясь в минуту опасности за рули - единственный источник своих благосостояний. Рули так здорово переложились на погружение, что сразу же заклинили. Лодка ринулась вниз. Кто стоял - побежал головой в переборку; кто сидел - вылетел с изяществом пробки; в каютах падали с коек. - ПОЛНЫЙ НАЗАД! ПУЗЫРЬ В НОС! - орал по-боевому ошалевший командир. Долго и мучительно выбирались из зовущей бездны. Долго и мучительно, замирая, вздрагивая вместе с лодкой, глотая воздух. С тех пор, чуть чего, командир просто выбивал пальчиками по лысине Антон Палыча, как по крышке рояля, музыкальную дробь. - Ан-то-ша, - осторожно наклонялся он к самому его уху, чтоб ничего больше не получилось. - Спи-шь? Спишь, собака...

ОЗДОРОВЛЕНИЕ

Как ноготь на большом пальце правой ноги старпома может внезапно оздоровить весь экипаж? А вот как! От долгого сидения на жестком "железе" толстый, желтый, словно прокуренный ноготь на большом пальце правой ноги старпома впился ему в тело. Это легендарное событие было совмещено со смешками в гальюне и рекомендациями чаще мыть ноги и резать ногти. Кают-компания ехидничала: - Монтигомо Ястребиный Коготь. - Григорий Гаврилович до того загружен предъядерной возней, что ему даже ногти постричь некогда. - И некому это сделать за него. - А по уставу начальник обязан ежедневно осматривать на ночь ноги подчиненного личного состава. - Командир совсем забросил старпома. Не осматривает его ноги. А когда командир забрасывает свой любимый личный состав, личный состав загнивает. И поехало. Чем дальше, тем больше. Улыбкам не было конца. Старпом кожей чувствовал - ржут, сволочи. Он прохромал еще два дня и пошел сдаваться в госпиталь. Медики у нас на флоте устроены очень просто: они просто взяли и вырвали ему ноготь; ногу, поскольку она осталась на месте, привязали к тапочку и выпустили старпома на свободу - гуляй. Но от служебных обязанностей у нас освобождают не медики, а командир. Командир не освободил старпома. - А на кого вы собираетесь бросить корабль? - спросил он его. Старпом вообще-то собирался бросить корабль на командира, и поэтому он почернел лицом и остался на борту. Болел он в каюте. С тех пор никто никогда не получал у него никаких освобождений. - Что?! - говорил он, когда корабельный врач спрашивал у него разрешения освободить от службы того или этого. - Что?! Постельный режим? Дома? Я вас правильно понял? Поразительно! Температура? А жена что, жаропонижающее? Вы меня удивляете, доктор! Болеть здесь. Так ему и передайте. На корабле болеть. У нас все условия. Санаторий с профилакторием, ядрена мама. А профилактику я ему сделаю. Обязательно. Засандалю по самый пищевод. Что? Температура тридцать девять? Ну и что, доктор? Ну и что?! Вы доктор или хрен в пальто! Вот и лечите. Что вы тут мечетесь, демонстрируя тупость? Несите сюда этот ваш градусник. Я ему сам измерю. Ни хрена! Офицер так просто не умирает. А я сказал, не сдохнет! Что вам не ясно? Положите его у себя в амбулатории, а сами - рядышком. И сидеть, чтоб не сбежал. И кормить его таблетками. Я проверю. И потом, почему у вас есть больные? Это ж минусы в вашей работе. Где у вас профилактика на ранних стадиях? А? Мне он нужен живьем через три дня. На ногах чтоб стоял, ясно? Три дня даю, доктор. Чтоб встал. Хоть на подпорках. Хоть сами подпирайте. Запрещаю вам сход на берег, пока он не выздоровеет. Вот так! Пропуск ваш из зоны сюда, ко мне в сейф. Немедленно. Ваша матчасть - люди. Усвойте вы наконец. Люди. Какое вы имеете моральное право на сход с корабля, если у вас матчасть не в строю? Все! Идите! И вводите в строй. Вот так-то! С тех пор на корабле никто не болел. Все были здоровы, ядрена вошь! А если кто и дергался из офицеров и мичманов, то непосредственный начальник говорил ему, подражая голосу старпома: - Болен? Поразительно! В рот, сука, градусник и закусить. Жалуйтесь. Пересу де Куялеру, ядрена мама! А матросов вообще лечили лопатой и на канаве. Трудотерапия. Профессьон де фуа, короче говоря. Вот так-то. Ядрена мама!

В ЗАСАДЕ

ОУС - отдел устройства службы - призван следить, чтоб все мы были единообразные. Единообразие - закон жизни для русского воинства. Но единообразие не исключает своеобразия. Капитан первого ранга из отдела устройства сидел в засаде. Капитаны первого ранга вообще испытывают сильную склонность к засаде, особенно из отдела устройства службы. Капитан первого ранга сидел рядышком с дверью КПП - нашего контрольно-пропускного пункта. Дверь открывалась, и он пополнял список нарушителей. (Ну, то есть он записывал туда тех, у кого имеются нарушения в форме одежды: в прическах, в ботинках, в носках и в отдании воинской чести.) Список с нарушителями должен был к вечеру лечь на стол к командующему. О, это очень серьезно, если нужно лечь на стол к командующему. Лучше уж вместо этого заново пройти все стадии овуляции. Дверь КПП распахнулась в тридцатый раз, и в нее вывалился капитан третьего ранга (нет-нет-нет! он был совершенно трезв, просто поскользнулся на обледенелых ступеньках) - вывалился и приземлился на свой геморрой, и, как только он, с крылатыми выражениями, начал подниматься и ощупывать через разрез на шинели сзади свой геморрой, к нему шагнул капитан первого ранга из засады. - Товарищ капитан третьего ранга, - сказал он, - а почему вы не отдаете воинскую честь старшему по званию? - сказал и заглянул в глаза геморроидальному капитану. В глазах у геморроидальных капитанов есть на что посмотреть, но этот смотрел как-то совсем по-птичьи; заострив лицо и собрав глаза в могучую кучку у переносицы. Капитан первого ранга потом вспоминал, что в тот самый момент, когда он заглянул в глаза тому капитану, в душе у него, где-то там внутри, на самом кончике, что-то отстегнулось, а из глубины (души) потянуло подвальной сыростью и холодным беспокойством) так бывало в детстве, когда в темноте чердачной чувствовалось чье-то скользкое присутствие. Они смотрели друг на друга секунд двадцать. Кроме глаз у капитана и в лице тоже было что-то нехорошее, не наше, насквозь больное, так смотрит только юродивый, ненормальный, наконец. Неожиданно капитан качнулся и стал медленно оседать в снег. - Ой-ой-ой, мамочки! - шептал он и, сидя на корточках, смотрел в живот капитану первого ранга. Лицо и плечи у блаженного капитана немедленно задергались, руки вместе с ногами затряслись, голова, отломившись, замоталась; бессмысленное лицо, бессмысленный рот, нижняя челюсть! все это, сидя, подскакивало, подрагивало, подшлепывало, открывало-закрывало, выбивало дробь и продолжалось целую вечность. Капитан первого ранга из отдела устройства службы даже не замечал, что он давно уже сидит на корточках рядом с несчастным капитаном, заглядывает ему в рот, невольно повторяя за ним каждое идиотское движение; он вдруг почувствовал, что этот чахоточный придурок сейчас умрет у него на руках, а рядом никого нет и потом ты никому ничего не докажешь. - Черт меня дернул! - воскликнул капитан первого ранга из отдела устройства службы, и он подхватил чокнутого капитана под мышки и помог ему затвердеть на ногах. Тронутый потихоньку светлел, синюшность пропадала пятнами, глазам возвращалась мысль, дыханию - свежесть. - Простите! - прохрипел он, все еще нет-нет да и повисая на капразе и малахольно махая ему головой. - Простите! - приставал он. - Я вам сейчас отдам честь! Я вам сейчас отдам! - а капитан первого ранга из засады говорил только: "Да-да-да, хорошо-хорошо" - и мечтал кому-нибудь его вручить. Сзади загрохотало, и они одновременно повернули туда свои головы: еще один капитан третьего ранга пролетел через дверь, поскользнувшись на тех же ступеньках. Капитан первого ранга из отдела устройства службы не стал дожидаться, когда этот новый капитан найдет через разрез на шинели сзади свой копчик и наощупь внимательно его изучит. - Эй! - закричал он, калеча свой голос, тому, новому капитану. - Сюда! Ко мне! Скорей! - Вот! - сказал он, передавая ему малохольного капитана. - Вот! Возьмите его! Ему плохо! От имени командующего прошу вас довести его домой. Ну, если "от имени командующего", тогда конечно. - Тебе правда нехорошо? - спросил второй капитан у первого, когда они подальше отошли. - Правда, - сказал тот и улыбнулся. Они еще долго ковыляли вдаль, все ковыляли и ковыляли, а капитан первого ранга из отдела устройства службы все смотрел им вслед, все смотрел, благодарно вздыхал, улыбался и радостно отхаркивался в снег. Сзади загрохотало, он обернулся и достал свой список - это прилетел очередной капитан третьего ранга, поскользнулся и приземлился на свой геморрой.

ТОРПЕДНАЯ АТАКА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ "Не пли! Не пли!" Торпедная атака! Это венец боевой подготовки! Это сгусток нервов! Это нутро в кулаки! Торпедная атака! Это сплав человека-металла, И на всех одна душа, И ее на куски! А ты чувствуешь, чувствуешь Спиной, затылком, загривком Дрожь ретивого корпуса! А вокруг боевая тишина, А вокруг искаженные лица. "Пятый, шестой аппараты товсь!" - Визжит товарищ центральный. "Есть, товсь!" - Мочеточки втянулись и сжались в комочки!!! И секунды текут, как капли цикуты в рану, "Пли!!!" - И упоенье, упоенье... "Ой, не пли, не пли!" - приседает горько старпом, Забывший ввести какую-то "омегу", Подкирпичили! И столько нервов! Сгустки! По палубе! Белый стих - торпедная атака! Я не знаю, что в последнее время творится с нашей торпедной стрельбой. То торпеды всплывут в точке залпа, то там же утонут, то с обеспечивающим не договоришься, а то удираешь от своей же собственной торпеды. Выпустишь ее, послушаешь - и во все лопатки чешешь от нее, ловко маневрируя, уклоняясь, отрабатывая винтами, потому что она взяла и на крутом вираже пошла обратно. Да-а-а... А недавно, только мы в море вышли и все вроде нормально - и тут акустики докладывают: "Справа двадцать, слышим шум винтов торпеды". - "Какая торпеда?!" - кричит наш любимый старший помощник. "Не знаем, - говорят акустики, - но только пеленг не меняется". - "Как не меняется?!!" - кричит снова старпом. "А так", - отвечают акустики. И тут командир старпому: "Ворочай! Ворочай! Скорей ворочай" - и мы ворочаем! ворочаем! ворочаем! Просто чудеса. "Интересно, - говорили потом в кают-компании, - кто ж это по нам так стрельнул? Старпом чуть не обгадился". - Кто написал эту гадость?! - зам держал двумя пальчиками за угол исписанный боевой листок. (Кают-компания. Обед второй боевой смены.) - Им все шуточки! Мичману такое не написать. Нет. Не сообразит. Тут офицерье постаралось. Это уж точно! - Николай Степанович! (Голос старпома.) - Я же еще и извиняюсь! Вот, товарищи! (Товарищи от сочувствия перестали жевать.) Как некоторые наши офицеры расписывают наши выходы на торпедные стрельбы! У нас идет срыв за срывом боевой задачи, а им смешно! Они забавляются. А я-то все думаю, и куда это у меня деваются бланки боевых листков. Из-под матраса! Один за другим все исчезают и исчезают! Писал, гаденыш, старался! Сразу-то, видно, не получалось! - ерничает зам. - Николай Степанович. (Старпом.) - О вас там, кстати, тоже написали. Мне все это на дверь каюты приклеили. Восемьдесят восьмым клеем! Еле отодрал! Все матросы уже эту галиматью читали, не говоря об офицерах и мичманах! А я сплю и не подозреваю! Найду, убью живьем! Мочеточки у него втянулись в комочки! Сучара!! - Николай Степанович. - Сукин кот. ЧАСТЬ ВТОРАЯ (изложенная в боевом листке, повешенном на стенке в кают-компании на следующий день) Командира БЧ-5 нашего подводного ракетно-торпедного корабля зовут Траляляичем! Если вы нарисуете себе в воображении нос картошкой, рот от уха до уха и никогда не чесанные волосы, вы поймете, кому Родина доверила боевую часть пять! Она доверила ее большому философу. Во всех случаях жизни он тихонечко напевает: "Тра-ля-ля" - особенно во время нахлобучек. Вышли мы в очередной раз на торпедную стрельбу. (Надо же когда-то и торпедами выстрелить!) Изготовились... - Боевая тревога! Торпедная атака! - Тра-ля-ля, - поет Траляляич, - тра-ля-ля, боевая часть пять к торпедной атаке готова, тра-ля-ля. - Пятый, шестой аппараты товсь! ( - Тра-ля-ля!) - Есть, товсь! Тишина. Даже Траляляич молчит. - Иди!!! И шум воздуха раздается в "каштане". Есть, пли! Общий вздох. Выпихнули! На-к-конец-то!! - Товарищ командир, - доложили командиру, - торпеды вышли. - Тра-ля-ля, - поет Траляляич. - тра-ля-ля! - Бип, акустики, слышу шум винтов торпеды... - Тра-ля-ля... С корабля-мишени доложили: - Цель поражена. Но первое, что обнаружилось по приходе в базу в пятом и шестом аппарате, так это торпеды! Оказывается, никуда они не уходили! Что же слышали наши акустики? Чем же шумело в "каштане"? Что же так поразило нашу мишень? - Тра-ля-ля, - пел целый день Траляляич, которого целый день таскали за волосья из кабинета в кабинет. В конце дня у него украли восемьдесят восьмой клей, а у зама из-под матраса в который раз свистнули боевые листки. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (Эпилог, который легко мог бы быть и прологом) - Сучара! Кто это опять мне приклеил?! Вахта! Вахтенный! Где наша вахта?! Вот сучок! И не отодрать! Вычислю - убью!

РАЗНОС

Подводная лодка стоит в доке, в заводе, в приличном, с точки зрения вина и женщин, городе. В 20.00 на проходной палубе третьего отсека встречаются командир ракетоносца - он только что из города - и капитан-лейтенант Козлов (двенадцать лет на "железе"). Последний, по случаю начавшегося организационного периода и запрещения схода с корабля, пьян в сиську. Командир слегка "подшофе" (они скушали литра полтора). У командира оторвался козырек на фуражке. Видимо, кто-то сильно ему ее нахлобучил. Между козырьком и фуражкой образовалась прорезь, как на шлеме у рыцаря, в которую он и наблюдает Козлова. Тот силится принять строевую стойку и открыть пошире глаза. Между командиром и Козловым происходит следующий разговор: - Коз-ззз-лов! Е-дре-на вош-шь! - Тащ-щ ко-мн-дир! - Коз-ззз-лов! Е-д-р-е-н-а в-о-ш-ь! - Тащ-щ... ко-мн-дир!.. - Коз-ззз-лов! Ел-ки-и!.. Выговаривая "едрена вошь" и "елки", командир всякий раз, наклонившись всем корпусом, хватается за трубопроводы гидравлики, проходящие по подволоку, иначе ему не выговорить. Всем проходящим ясно, что один из собеседников сурово спрашивает, а другой осознает свое безобразие. Проходящие стараются проскользнуть, не попадаясь на глаза командиру. Подходит зам и берет командира за локоток: - Товарищ командир. Командир медленно разворачивается, выдирает свой локоть и смотрит на зама через прорезь. Лицо его принимает выражение "ах ты, ах ты!". Сейчас он скажет заму все, что он о нем думает. Все, что у него накипело. - Товарищ командир, - говорит зам, - у вас козырек оторвался. Глаза у командира тухнут. - Мда-а?.. - говорит он, скользя взглядом в сторону. - Хорошо... - и тут его взгляд снова попадает в Козлова. Тот силится принять строевую стойку. - Козлов!!! - приходит в неистовство командир. - Коз-ззз-лов!!! Е-д-р-е-н-а в-о-ш-ь!! - Тащ-щ... ко-мн-дир...

ПРАВДУ В ГЛАЗА

Назначили к нам на экипаж нового зама. Пришел он к нам в первый день и сказал: - Давайте говорить правду в глаза. В центре уже давно говорят правду в глаза. Давайте и мы тоже будем говорить. И начали мы говорить правду в глаза: первым рубанули командира - выбросили его из партбюро за пьянство - взяли и выкинули, а вдогонку еще и по лысине треснули - выговор воткнули, но и этого показалось мало - догнали и еще ему навтыкали, пока он не успел опомниться - переделали выговор на строгий выговор. Потом его потащили за чуприну на парткомиссию, и парткомиссия до того от перестройки в беспамятство впала, что утвердила ему не просто строгий выговор, а еще и с занесением. Командир сначала от всех этих потрясений дара речи лишился и всю эту процедуру продержался в каком-то небывалом отупении. Потом он себе замочил мозги на сутки в настое радиолы розовой, пришел в себя и заорал на пирсе: - Ме-ня-яяя!!! Как ссс-ра-но-го ко-тааа!!! Этот пидор македонский! Этот перестройщик ушастый! ГАНДОН ШТОПАНЫЙ!!! И-я-я-я! Дни и ночи-ии! Напролет... как проститутка-ааа! В одной и той же позе-еее! ...Не ме-ня-я бе-ль-яя! Насиловали все кому не лень! Брали за уши и... Я не спал... не жрал... У меня кожа на роже стала, как на жжжжо-пе у кррроко-дила! Откуда он взялся на мою лысую голову?! Откуда?! Где нашли это чудо природы?! Где он был, когда я автономил? Где?! Я ВАМ ЧТО!!! После этого два дня было тихо. Потом от нас зама убрали.

ЧЕРНЫЙ ПЕСЕЦ

Есть такой на флоте зверь - "черный песец", и водится он в удивительных количествах. Появляется он всегда внезапно, и тогда говорят: "Это "черный песец" - военно-морской зверь". ...Первый час ночи; лодка только с контрольного выхода, еще не успели как следует приткнуться, привязаться, принять концы питания с берега, а уже звонками всех вызвали на пирс, построили и объявили, что завтра, а вернее, уже сегодня, в десять утра, на корабль прибывает не просто так, а вице-президент Академии наук СССР вместе с командующим, а посему - прибытие личного состава на корабль в пять утра, большая приборка до девяти часов, а затем на корабле должны остаться: вахта, командиры отсеков и боевых частей, для предъявления. В общем, смотрины, и поэтому кто-то сразу отправился домой к женам, кто-то остался на вахте и на выводе нашей главной энергетической установки, а кто-то, с тоски, лег в каюте в коечку и тут же... кто сказал "подох"? - тут же уснул, чтоб далеко не ходить. К девяти утра сделали приборку, и корабль обезлюдел; в центральном в кресле уселся командир, рядом - механик, комдив три, и остальные-прочие из табеля комплектации центрального поста; весь этот человеческий материал разместился по-штатному и предался ожиданию. Волнение, поначалу способствующее оживлению рецепторов кожи, потихоньку улеглось, состояние устоялось, и сознание из сплошного сделалось проблесковым. Вице-президента не было ни в десять, ни в одиннадцать, где-то в полдвенадцатого обстановку оживил вызов "каштана", резкий, как зубная боль, - все подскочили. Матрос Аллахвердиев Тимуртаз запросил "добро" на продувание гальюна третьего отсека. - Комдив три! - сказал командир с раздражением. - Есть! - Уймите свой личный состав, уймите, ведь до инфаркта доведут! - Есть! - И научите их обращаться с "каштаном"! Это боевая трансляция. Научите, проинструктируйте, наконец, а то ведь утопят когда-нибудь нас, запросят вот так "добро" и утопят! - Есть! Трюмный Аллахвердиев Тимуртаз был в свое время послан на корабль самим небом. Проинструктировали его не только по поводу обращения с "каштаном", но и по поводу продувания гальюна. Происходило это так: - Эй, там внизу, "баш уста", ты где там? - Я здэс, таш мычман! - Ты знаешь, где там чего открывать-то, ходячее недоразумение? - Так точно! - Смотри мне, сын великого народа, бортовые клапана не забудь открыть! Да, и крышку унитаза прижми, а то там заходка не пашет, так обделаешься - до ДМБ не отмоешься, мама не узнает! - Ест... - А ну, докладывай, каким давлением давить будешь? - Э-э... все нормално будет. - Я те дам "все нормално", знаем мы: смотри, если будет, как в прошлый раз, обрез из тебя сделаю. - Ест... Бортовые клапана Тимуртаз перепутал: он открыл, конечно, но не те. Потом он тщательно закрыл крышку унитаза, встал на нее сверху и вдул в баллон гальюна сорок пять кило вместо двух: он подумал, что так быстрее будет. Поскольку "идти" баллону гальюна было некуда, а Тимуртаз все давил и давил, то баллон потужился-потужился, а потом труба по шву лопнула и содержимое баллона гальюна - двести килограммов смешных какашек - принялись сифонить в отсек, по дороге под давлением превращаясь в едучий туман. Наконец баллон облегченно вздохнул. Туман лениво затопил трюм. Тимуртаз, наблюдая по манометрам за процессом, решил, наконец, что все у него из баллона вышло, перекрыл воздух, спрыгнул с крышки унитаза и отправился в трюм, чтоб перекрыть бортовые клапана. При подходе к люку, ведущему в трюм, Тимуртаз что-то почувствовал, он подбежал к отверстию, встал на четвереньки, свесил туда голову и сказал только: "Вай, Аллах!" Прошло минут двадцать, за это время в центральном успели забыть напрочь, что у них когда-то продували гальюн. Туман, заполнив трюм по самые закоулки, заполнил затем нижнюю палубу и, нерешительно постояв перед трапом, задумчиво полез на среднюю, расположенную непосредственно под центральным постом. Центральный пребывал в святом неведении: - Что у нас с вентиляцией, дежурный? - Отключена, товарищ командир. - Включите, тянет откуда-то... Дежурный послал кого-то. Прошло минут пять. - Чем это у нас пованивает? - думал вслух командир. - Комдив три! - Есть! - Пошлите кого-нибудь разобраться. Старшина команды трюмных нырнул из центрального головой вниз и пропал. Прошла минута - никаких докладов. - Комдив три! - Есть! - В чем дело?! Что происходит?! - Есть, товарищ командир! - Что "есть"? Разберитесь сначала! Комдив три прямо с трапа ведущего вниз исчез и... тишина! Командир ворочался в кресле. Прошла еще минута. - Черти что! - возмущался командир. - Черти что! Туман остановился перед трапом в центральный и заволновался. В нем что-то происходило. Видно, правда, ничего не было, но жизнь чувствовалась. - Черт знает что! - возмущался командир. - Воняет чем-то. Почти дерьмом несет, и никого не найдешь! - командир даже встал и прошелся по центральному, потом он сел: - Командир БЧ-5! - обратился он к механику. - Есть! - Что "есть"?! Все мне говорят "есть", а говном продолжает нести! Где эти трюмные, мать их уети! Разберитесь наконец! Командир БЧ-5 встал и вышел. Командиру не сиделось, он опять вскочил: - Старпом! - Я!!! - Что у вас творится в центральном?! Где организация?! Где все?! Куда все делись?! Старпом сказал: "Есть!" - и тоже пропал. Наступила тишина, которая была гораздо тишинее той, прошлой тишины. Туман полез в центральный, и тут, опережая его, в центральный ввалился комдив три и, ни слова не говоря, с безумным взором, вывалил к ногам командира груду дезодорантов, одеколонов, лосьонов и освежителей. - Сейчас! - сказал он горячечно. - Сейчас, товарищ командир! Все устраним! Все устраним! - Что!!! - заорал командир, все еще не понимающий. - Что вы устраните?! Что?! - Аллахвердиев!.. - Что Аллахвердиев?! - Он... - Ну?! - Гальюн в трюм продул... зараза!.. - А-а-а... а вытяжной... вытяжной пустили?! - Сейчас... сейчас пустим, товарищ командир, не волнуйтесь!.. - Не волнуйтесь?! - и тут командир вспомнил про Академию наук, правда, несколько не в той форме: - Я тебе "пущу" вытяжной! Ты у меня уйдешь в академию! Все документы вернуть! В прочный корпус тебе нужно, академик, гальюны продувать... вместе с твоим толстожопым механиком! Сами будете продувать, пока всех своих киргизов не обучите! Всех раком поставлю! Всех! И в этом ракообразном состоянии... - командир еще долго бы говорил и говорил о "киргизах" и о "ракообразном состоянии", но тут центральный вызвал на связь верхний вахтенный. - Есть, центральный! - На корабль спускается командующий и... и (вахтенный забыл это слово). - Ну?! - ...и вице-президент Академии наук СССР... И наступил "черный песец". Командир, как укушенный, подскочил к люку, сунул в него голову и посерел: на центральный надвигалась необъятная задница. То была задница Академии наук! Командир задергался, заметался, потом остановился, и вдруг в прыжке он схватил с палубы дезодоранты и освежители и начал ими поливать и поливать, прямо в надвигающийся зад академику, и поливал он до тех пор, пока тот не слез. Академик слез, повернулся, а за ним слез командующий, а командир успел пнуть ногой под пульт одеколоны и дезодоранты и представиться. Академик потянул носом воздух и пожевал: - М-м... да... э-э... а у вас всегда так... м-м... Э-э... пахнет?.. - Так точно! - отчеканил командир. - Э-э... что-то не додумали наши ученые... с очисткой... мда, не додумали... - покачал головой академик. Командующий был невозмутим. Он тоже покачал головой, мол, да, действительно, что-то не додумали, и проводил академика до переборки во второй отсек. Командир следовал за ними, соблюдая уставную дистанцию, как верная собака. Он был застегнут, подтянут, готов к исполнению. У переборки, когда зад академика мелькнул во второй раз, командующий повернулся к командиру и тихо заметил: - Я вам додумаю. Я вам всем додумаю. Я вам так додумаю, что месяц на задницу сесть будет страшно. Потому что больно будет сесть... Слезьми... все у меня изойдете... слезьми...

ФЛОТСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Жили-были в Севастополе два крейсера; крейсер "Крым" и крейсер "Кавказ". Они постоянно соревновались в организации службы. Подъем флага и прочие регалии происходили на них секунда в секунду, а посыльные катера отходили ну просто тютелька в тютельку, на хорошей скорости, пеня носом, по красивой дуге. Командиры обоих кораблей приветствовали друг друга с той порцией теплоты и сердечности, которая только подчеркивала высокое различие. Команды крейсеров, можно сказать, дружили, но во всем, даже в снимании женщин и в легком питии, хорошим тоном считалась равная скорость. Время было послевоенное, голодное, и отдельным женщинам, проще говоря, теткам, разрешалось забирать остатки с камбуза. Ровно в 14.00 они вместе с ведрами загружались в оба катера и отправлялись забирать на оба крейсера. Катера никогда не опаздывали - 14.00 и баста. И вот однажды свезли на берег двух шифровальщиков. Те направились прямо в штаб и надолго там застряли. Стрелка подползала к 14-ти часам, и командир одного из крейсеров, дожидаясь отправления, жестоко страдал. Скоро 14.00, а этих двух лахудр не наблюдается. Тяжелое это дело - ожидание подчиненных, просто невыносимое. Командир неотрывно смотрел на дорогу, поминутно обращаясь к часам. Оставалось пять минут до возникновения непредсказуемой ситуации, и тут вдалеке показались эти два урода - шифровальщики. Они шли в легком променаде и болтали, а перед ними, шагов за десять, в том же направлении шлепали и болтали две тетки с ведрами под камбузную баланду. - И-и-из-ззза-д-ву-х-бли-иии-де-й! - тонко закричал командир шифровальщикам, передавая в голосе все свое непростое страдание, - нарушается флотская организация! Тетки, приняв крик на свой счет, прибавили шагу, а за ними и шифровальщики. - Быстрей! - возмутился командир. - Бегом, я сказал! Тетки побежали, а за ними и шифровальщики. Их скорость не влезала ни в какие ворота, стрелка подкрадывалась к 14 ти часам. - Антилопистей, суки, антилопистей!!! - заорал командир, время отхода мог спасти только отборнейший мат. - Вы-де-ру! - бесновался командир. - Всех выдеру! Громыхая ведрами, высоко вскидывая коленями юбки, мчались, мчались несчастные тетки, а за ними и шифровальщики, тяжело дыша. "Кавалькада" неслась наперегонки с секундной стрелкой. В эту гонку вмешались все: кто-то смотрел на бегущих, кто-то на стрелку, кто-то шептал: "Давай! Давай!" Все! Первыми свалились с причала тетки, за ними загремели шифровальщики - каждый в свой катер, и ровно а 14.00, тютелька в тютельку, катера отвалили и на хорошей скорости, пеня носом, разошлись, направляясь к крейсерам по красивой дуге.

Я ВСЕ ЕЩЕ МОГУ...

Я ВСЕ ЕЩЕ МОГУ...

Я все еще могу отравить колодец, напустить на врага зараженных сусликов, надеть противогаз за две секунды. Я могу запустить установку, вырабатывающую ядовитые дымы, отличить по виду и запаху адамсит от фосгена, иприт от зомана, Си-Эс от хлорацетофенона. Я знаю "свойства", "поражающие факторы" и "способы". Я могу не спать трое суток, или просыпаться через каждый час, или спать сидя, стоя; могу так суток десять. Могу не пить, столько же не есть, столько же бежать или следовать марш-бросками по двадцать четыре километра, в полной выкладке, выполнив команду "Газы!", то есть в противогазе, в защитной одежде; вот только иногда нужно будет сливать из-под маски противогаза пот - наши маски не приспособлены к тому, чтоб он сливался автоматически, - особенно если его наберется столько, что он начинает хлюпать под маской и лезть в ноздри. Я хорошо вижу ночью, переношу обмерзание и жару. Я не пугаюсь, если зубы начинают шататься, а десны болеть и из-под них, при надавливании языком, появляется кровь. Я знаю, что делать. Я знаю съедобные травы, листья; я знаю, что если долго жевать, то усваивается даже ягель. Я могу плыть - в штиль или в шторм, по течению или против, в ластах и не в ластах, в костюме с подогревом или вовсе без костюма. Я долго так могу плыть. Я могу на несколько месяцев разлучаться с семьей, могу выступить "на защиту интересов", собраться, бросив все, и вылететь черт-те куда. Могу жить по десять человек в одной комнате, в мороз, могу вместе с женами - своей, чужими - отогреваясь под одеялами собственным дыханием, надев водолазные свитера. Могу стрелять - в жару, когда ствол раскаляется, и - в холод, когда пальцы приклеиваются к металлу. Могу разместить на крыше дома пулеметы так, чтобы простреливался целый квартал, могу разработать план захвата или нападения, могу бросить гранату или убить человека с одного удара - человека так легко убить. Я все это еще могу...

ПИДЖАК

Его взяли на флот из торпедного института; из того самого института, где создаются наши военно-морские торпеды. Его взяли и сделали из него офицера. На три года. Не знаю, зачем. Юный ученый-торпедист; вот такая огромная, в смысле мозгов, башка, очки с толстыми линзами, беспомощное лицо и взгляд потусторонний. Он был и в самом деле не от мира сего, он был от мира того, от мира науки. Он читал электронные схемы, потом паял, опять читал и опять паял, вместо того чтобы взять прибор и потрясти его, чтоб он заработал. И профессия у него была секретная, а кроме нее, он ничего не знал, ничего не любил и ни о чем не говорил. И с женщинами ему не везло. Он не умел смешить женщину, а женщину нужно постоянно смешить, иначе она тебя бросит. Женщины его бросали, и он ужасно расстраивался. Когда на него надели форму, то она на нем сидела, как коза на заборе. Форма на настоящем офицере сидит по-особенному. Офицер как бы слит с формой; а слит он потому, что сам по себе офицер довольно необычное биологическое формирование. Офицер служит. И служит так, как почти невозможно служить. Офицер даже во сне - служит. Офицер берет в руки то, что руками обычно не берется, и несет это "то" куда-то неизвестно куда; там он садится на то, что ни в коем случае не должно плавать, а должно тут же утонуть, и плывет на нем, плывет долго, годами плывет, потому как он - офицер флота. Офицер ест, пьет, сидит, встает, идет - не как все люди. Офицер страдает, мечтает, надеется и не задает при этом вопросов. Офицер... А это был не офицер. Но главная сложность состояла в том, что он не прошел училище, а это прекрасная школа. После этой прекрасной школы ничему не удивляешься, а он удивлялся. Он удивлялся всему и задавал вопросы. - А зачем это? - спрашивал он, и ему объясняли. - Неужели такое возможно? - говорил он, и ему говорили, что возможно. - Как же так? - терялся он, и ему говорили: а вот так. - Не может быть! - восклицал он, и ему говорили, что может. Словом, он был похож на ручную белую крысу, которую взяли и временно бросили в садок к помоечным пасюкам. Другими словами, это был гражданский пиджак; он был пиджак из тех пиджаков, которые после первого ядерного удара, после паники в обозе и взаимного уничтожения, придут, во всем разберутся и сразу же победят. Ну, во время войны - понятно, а сейчас куда его деть? Куда деть на флоте молодого ученого с башкой, не приспособленного ни к чему? Что ему можно доверить? Ему можно доверить дежурство по камбузу, патруль, канаву старшим копать, грузить старшим чего-нибудь не очень ценное и подметать веником. Нет, пожалуй, камбуз нельзя ему доверить: у него там все свистнут - и все люди разбегутся. Патруль? В патруль тоже нельзя: там на одних рефлексах иногда приходится действовать, а у него рефлексов нет. Нет! Только грузить и только подметать! А канаву копать? - А вот тут надо подумать. На сколько он у нас? - На три года. - Ох уж эти ученые, академики. Нет, на канаву нельзя. Там соображать надо. Нет, только грузить картошку и подметать. Все! Хватит ему на три-то года. Жил он в гостинице с длинными коридорами и номерами-бойницами по обеим сторонам. При посещении "того пристанища почему-то вспоминался пивной ларек с липким прилавком, коммунальная кухня и лавка старьевщика; от нее веяло непроходящей тоской. Его прозвали "квартирным Колей", потому что он приходил к кому-нибудь в гости, садился и начинал говорить, говорить, общаться начинал, и его было потом не выгнать. Через два с половиной года он снимал пенсне с линзами, тер себе то место, где был лоб, и говорил всюду: - Я - тупой. Его все еще презирали, но уже утешали. На сборищах он резво напивался и говорил, улыбаясь, кому попало: - Я заезжал в отпуске в институт. Они мне предложили начальника отдела и тему на выбор. Представляете? - хватался он за окружающих. Окружающие представляли, но смутно - никому не было до него дела. И тут он начинал хохотать в одиночку. Он хохотал, как безумный, задыхаясь и плача: - Они... там... ох-хо-хо... дума...ют... ха-ха-ха, ой, мама... думают... что я... здесь... ой, не могу... вырос... над собой... ох... что я здесь... на флоте... обо...га...тился... хи-хи-хих... не могу... х-х-х... Потом он резко делал серьезную рожу и говорил: - Вообще-то после флота я на начальника отдела потяну. Раньше бы не потянул, а теперь я все могу. - Я придумаю новую торпеду, - начинал он опять хохотать, - я знаю какую. Это что-то круглое должно быть, чтоб руками можно было катить, но не легкое, чтоб домой не отволокли. Должно снега не бояться и ночевать под открытым небом. Чтоб только откопали - сразу же работало. Чтоб с крыши падало и не билось. Чтоб внутрь заливалась не горючая, не выпиваемая дрянь. Чтоб эта дрянь не нужна была для "Жигулей". Чтоб эта торпеда по команде тонула, по команде - всплывала, чтоб бежала и поражала. Ждите, скоро пришлю. А то и с проверкой приеду. Вот посмеемся! - Да, и лопату, - тут он совсем загибался от смеха, - лопату... лопа... хх... ту... ей... хо-хо... ой, не могу... лопату... ей... при... де... ла.. ю... сбо.. ку... при... со... ба... чу... ой, мама, - сипел он остатками воздуха, - и ме.. т... лу... мет... лу... ей сза...ди... вотк... ну... поме... ло... встав... лю... И все начинали смеяться вместе с ним.

МАФИЯ

В коридоре, за дверью, слышалась возня и грохот сапог. Оттуда тянулся портяночный запах растревоженной казармы. Вот и утро. "Народ" наш еще спит, проснулся только я. В каюте у нас три койки: две подряд и одна с краю. На ближней к двери спит СМР (читать надо так - Сэ-Мэ-эР, у него такие инициалы), на следующей - я, а на той, что в стороне, развалился Лоб. Обычно курсантские клички - точный слепок с человека, но почему меня называют Папулей, я понятия не имею. Вот Лоб - это Лоб. Длинный, лохматый, тощий; целых два метра и сверху гнется. Вот он, собака, дышит. Опять не постирал носки. Чтоб постоянно выводить его из себя, достаточно хотя бы раз в сутки, лучше в одно и то же время, примерно в 22 часа, спрашивать у него: "Лоб, носки постирал?" А еще лучше разбудить и спросить. СМР дышит так, что не поймешь, дышит ли он вообще. Если б в сутках было бы двадцать пять часов, СМР проспал бы двадцать шесть. Он всегда умудряется проспать на один час больше того, что физически возможно. СМР - вдохновенный изобретатель поз для сна. Он может охватить голову левой рукой и, воткнув подбородок в сгиб локтя, зафиксировать ее вертикально. Не вынимая ручки из правой руки, он втыкает ее в конспект и так спит на лекциях. В мои обязанности в таких случаях входит подталкивание его при подходе преподавателя. Тогда первой просыпается ручка, сначала она чертит неровную кривую, а потом появляются буквы. СМР с детства плешив. Когда его спрашивают, как это с ним случилось, он с удовольствием перечисляет: пять лет по лагерям (по пионерским, родители отправляли его на три смены, не вынимая); три года колонии для малолетних преступников (он закончил Нахимовское училище); и пять лет южной ссылки (как неисправимый троечник, он был направлен в Каспийское училище вместо Ленинградского). Правда, если его спросить: "Слушай, а отчего ты так много спишь?" - он, не балуя разнообразием, затянет; "Пять лет по лагерям..." Шесть часов утра. Мы живем в казарме. У нас отдельная каюта. Замок мы сменили, а дырку от ключа закрыли наклеенными со стороны каюты газетами. Так что найти нас или достать - невозможно. Не жизнь, а конфета. Вообще-то уже две недели как мы на практике, на атомных ракетоносцах. По-моему, ракетоносцы об этом даже не подозревают. Встаем мы в восемь, идем на завтрак, потом сон до обеда, обед, сон до ужина, ужин и кино. И так две недели. Колоссально. Правда, лично я уже смотрю на койку как на утомительный снаряд - все тело болит. Раздается ужасный грохот: кто-то барабанит в нашу дверь. СМР вытаскивается из одеяла: "Ну, чего надо?". "Народ" наш проснулся, но вставать лень. Стучит наверняка дежурный. Вот придурок (дежурными стоят мичмана). - Жопой постучи, - советует СМР. Мы с Лбом устраиваемся, как римляне на пиру, сейчас будет весело. Грохот после "жопы" усиливается. Какой-то бешеный мичман. - А теперь, - СМР вытаскивает палец из-под одеяла и, налюбовавшись им, милостиво тыкает в дверь, - го-ло-вой! Дверь ходит ходуном. - А теперь опять жопой! - СМР уже накрылся одеялом с головой, сделал в нем дырку и верещит оттуда. В дверь молотят ногами. - Вот дурак! - говорит нам СМР и без всякой подготовки тонко, противно вопит: - А теперь опять головой! За дверью слышится такой вой, будто кусают бешеную собаку. - Жаль человека, - роняет СМР со значением, - пойду открою. Он закутывается в одеяло и торжественный, как патриций, отправляется открывать. - Заслужил, бя-яш-ка, - говорит он двери и, открыв, еле успевает отпрыгнуть в сторону. В дверь влетает капитан первого ранга, маленький, как пони, примерно метр от пола. Он с воем, боком, как ворона по полю, скачет до батареи, хватает с нее портсигар с сигаретами и, хрякнув, бьет им об пол. - Вста-ать! Мы встаем. Это командир соседей по кличке "Мафия", или "Саша - тихий ужас", вообще-то интеллигентный мужчина. - Суки про-то-коль-ные! - визжит он поросенком на одной ноте. - Я вас научу Родину любить! Мы в трусах, босиком, уже построены в одну шеренгу. Интересно, пороть будет или как? - Одеться! Через минуту мы одеты. Мафия покачивается на носках. Кличку он получил за привычку, втянув воздух, говорить: "У-у-у, мафия!" - Раздеться! Мы тренируемся уже полчаса: минута - на одевание, минута - на раздевание. Мафия терпеть не может длинных. Все, что выше метр двадцать, он считает личным оскорблением и пламенно ненавидит. К сожалению, даже мелкий СМР смотрит на него сверху вниз. - А тебя-я, - Мафия подползает к двухметровому Лбу, - тебя-я, - захлебывается он, подворачивая головой, - я сгною! Сначала остригу. Налысо. А потом сгною! Ты хочешь, чтоб я тебя сгноил? В общем-то, Лоб у нас трусоват. У него мощная шевелюра и ужас в глазах. От страха он говорить не может и потому мотает головой. Он не хочет, чтоб его сгноили. Мафия оглядывает СМРа, так, здесь стричь нечего, и меня, но я недавно стригся. - Я перепишу вас к себе на экипаж. Я люблю таких... Вот таких... У-ро-ды! В этот момент, как-то подозрительно сразу, Мафия успокаивается. Он видит на стене гитару. СМР делает нетерпеливое, шейное движение. Это его личная гитара. Если ею брякнут об пол... - Чья гитара? - Моя. - Разрешите поиграть? - неожиданно буднично спрашивает Мафия. СМР от неожиданности давится и говорит: - Разрешаю. Через минуту из соседней комнаты доносится плач гитары и "Темная ночь...". После обеда мы решили не приходить. Лоб и я. В каюту пошел только СМР. - Не могу, - объяснил он, - спать хочу больше, чем жить. Закроюсь. Ровно в 18.00 он открыл нам дверь, белый, как грудное молоко. - Меня откупоривали. Как только СМР после обеда лег, он сразу перестал дышать. Через двадцать минут в дверь уже барабанили. - Открой, я же знаю, что ты здесь, хуже будет. За дверью слышалась возня. Два капитана первого ранга, командиры лодок, сидели на корточках и пытались подсмотреть в нашу замочную скважину. Через три листа газеты нас не очень-то и увидишь. - Ни хрена не видно, зелень пузатая, дырку заделали. Дежурный, тащи сюда все ключи, какие найдешь. Скоро за дверью послышалось звяканье и голос Мафии: - Так, так, так, вот, вот, вот, уже, уже, уже. Во-от сейчас достанем. Эй, может, сам выйдешь? Я ему матку оборву, глаз на жопу натяну. СМР чувствовал себя мышью в консервной банке; сейчас откроют и будут тыкать вилкой. - Вот, вот уже. Сердце замирало, пот выступал, тело каменело. СМР становился все более плоским. - Тащи топор, - не унывали открыватели. - Эй ты, - шипели за дверью, - ты меня слышишь? Топор уже тащат. СМР молчал. Сердце стучало так, что могло выдать. - Ну, ломаем? - решали за дверью. - Тут делать нечего - два раза тюкнуть. Ты там каюту еще не обгадил? Смотри у меня. Да ладно, пусть живет. Дверь жалко. Эй ты, хрен с бугра, ты меня слышишь? Ну, сука потная, считай, что тебе повезло. Возня стихла. У СМРа еще два часа не работали ни руки, ни ноги. Я встретил Мафию через пять лет. - Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга. Он узнал меня. - А, это ты? - Неужели помните? - Я вас всех помню. И я рассказал ему эту историю. Мы еще долго стояли и смеялись. Он был уже старый, домашний, больной.

НУ, КАНЕСНА!

Центральный пост. Народу полно. Дежурный по кораблю, вахта, кто-то постоянно заходит-выходит. По центральному без дела шляется старпом. Вид у него задумчивый - будто инопланетяне посетили. Внезапно дежурному захотелось поменять портупею; висюльки перетерлись давным-давно - того и гляди, пистоль уронишь, ныряй за ним потом в трюм. Дежурный вытаскивает пистолет, кладет его перед собой и, нагнувшись, лезет под стол, в сейф: там портупеи. Старпом подходит, берет пистолет, передергивает, вытаскивает обойму и ищет в центральном мишень, находит одного разгильдяя, целит в него и говорит: - Петров, кутина мама, вот шлепнул бы тебя на месте, не глядя, вот, была бы моя воля, кокнул бы. С этими словами старпом отводит пистолет в сторону и нажимает. Выстрел! Пуля начинает гулять по центральному: вжик, вжик - и уходит в обшивку. Все сразу на полу с влажнеющими штанами. Стоймя один старпом. Он просто затвердел. Выстрел для него полнейшая неожиданность: он не может постичь, он же выдернул обойму! То, что он сначала передернул, а потом выдернул, до него не доходит. - Где "артиллерист"?!! - орет он, приходя в себя. "Артиллерист" - командир БЧ-2 - уже здесь, прибежал на выстрел. Старпом ему: - Почему у вас пистолет стреляет?!! Командир БЧ-2, все сразу поняв, но с природным дефектом дикции: - Хы-ы, "у вас", ну, канесна, теперь Бе-Те-два, канесна! Сами передергивают орузие, а теперь Бе-Те-два, канесна! - Кус-ков! Едрена корень! Я вас не спрашиваю! Я спрашиваю: почему пистолет стреляет?! - Ну, канесна, теперь - Кусков, теперь, канесна! Как орузие передергивать, так меня не пригласили, а теперь - канесна! По-игра-али они-и... наигрались. - Кусков! Бляха муха! Я вам что? Я вас не спрашиваю! Я вас спрашиваю: почему... - Ну-у, канес-сна! Те-пе-рь, канес-сна! Спасибо, сто не кокнули никого, а то б тозе был - Кус-ков! - Кусков! Маму в клочья!!! Я! Вам! Говорю! Я вас не спрашиваю! Я вас спрашиваю! - Ну-у, канес-сна! - Кусков!!! - визжит старпом, из него брызжет слюной. - КУСКОВ!!! КУСКОВ!!! - визжит он и топает ногами, - КУСКОВ!!! КУСКОВ!!! Больше он ничего сказать не может: замкнуло на корпус. Кускову объявили строгий выговор.

ВРАГИ

Зам сидел в кают-компании на обеде и жевал. У него жевало все: уши, глаза, ноздри, растопыренная челка, ну и рот, само собой. Неприступно и торжественно. Даже во время жевания он умудрялся сохранять выражение высокой себестоимости всей проделанной работы. Напротив него, на своем обычном месте, сидел помощник командира по кличке "Поручик Ржевский" - грязная скотина, матерщинник и бабник. Зам старался не смотреть на помощника, особенно на его сальные волосы, губы и воротничок кремовой рубашки. Это не добавляло аппетита. Зам был фантастически, до неприличия брезглив. Следы вестового на стакане с чаем могли вызвать у него судороги. Помощник внимательно изучал лицо жующего зама сквозь полузакрытые веки. Они были старые враги. "Зам младше на три года и уже капитан 3-го ранга. Им что - четыре года, и уже человек, а у нас - пять лет - и еще говно. Замуууля. Великий наш. Рот закрыл - матчасть в исходное. Изрек - и в койку. Х-ххорек твой папа". Помощник подавил вздох и заковырял в тарелке. Его только что отодрали нещадно-площадно. Вот эта довольная рожа напротив: "Конспекты первоисточников... ваше полное отсутствие... порядок на камбузе... а ваш Атахаджаев опять в лагуне ноги мыл..." - и все при личном составе, курвеныш. Увы, помощника просто раздирало от желания нагадить заму. Он, правда, еще не знал, как. Рядом из щели вылез огромный, жирный, блестящий таракан и зашевелил антеннами. Помощник улыбнулся внутренностями, покосился на зама, лживо вздохнул и со словами: "Куда у нас только доктор смотрит?" - потянувшись, проткнул его вилкой. Зам, секунду назад жевавший безмятежно, испытал такой толчок, что у него чуть глаза не вышибло. Помощник быстро сунул таракана в рот и сочно зажевал. Зам забился головенкой, засвистал фистулой, вскочил, наткнулся на вестового, с треском ударился о переборку и побежал, пуская во все стороны тонкую струю сквозь закупоренные губы, и скоро, захлебываясь, упал в буфетной в раковину и начал страстно ей все объяснять. Ни в одну политинформацию зам не вложил еще столько огня. Помощник, все слыша, подумал неторопливо: "Вот как вредно столько жрать", - достал изо рта все еще живого таракана, щелчком отправил его в угол, сказав. "Чуть не съел, хороняку". - Ковырнул в зубах, обсосал и довольный завозился в тарелке. На сегодня крупных дел больше не было.

"...РАССТРЕЛЯТЬ!"

Утро окончательно заползло в окошко и оживило замурованных мух, судьба считывала дни по затасканному списку, и комендант города Н., замшелый майор, чувствовал себя как-то печально, как, может быть, чувствует себя отслужившая картофельная ботва. Его волосы, глаза, губы-скулы, шея-уши, руки-ноги - все говорило о том, что ему пора: либо удавиться, либо демобилизоваться. Но демобилизация, неизбежная, как крах капитализма, не делала навстречу ни одного шага, и дни тянулись, как коридоры гауптвахты, выкрашенные шаровой краской, и капали, капали в побитое темечко. Комендант давно был существом круглым, но все еще мечтал, и все его мечты, как мы уже говорили, с плачем цеплялись только за ослепительный подол ее величества мадам демобилизации. Дверь - в нее, конечно же, постучали - открылась как раз в тот момент, когда все мечты коменданта все еще были на подоле, и комендант, очнувшись и оглянувшись на своего помощника, молодого лейтенанта, стоящего тут же, вздохнул и уставился навстречу знакомым неожиданностям. - Прошу разрешения, - в двери возник заношенный старший лейтенант, который, потоптавшись, втащил за собой солдата, держа его за шиворот, - вот, товарищ майор, пьет! Каждый день пьет! И вообще, товарищ майор... Голос старлея убаюкал бы коменданта до конца, продолжайся он не пять минут, а десять. - Пьешь? А, воин-созидатель? - комендант, тоскливо скуксившись, уставился воину в лоб, туда, где, по его разумению, должны были быть явные признаки Среднего образования. "Скотинизм", - подумал комендант насчет того, что ему не давали демобилизации, и со стоном взялся за обкусанную телефонную трубку: слуховые чашечки ее были так стерты, как будто комендант владел деревянными ушами. - Москва? Министра обороны... да, подожду... Помощник коменданта - свежий, хрустящий, только с дерева лейтенант - со страхом удивился, - так бывает с людьми, к которым на лавочку, после обеда, когда хочется рыгнуть и подумать о политике, на самый краешек подсаживается умалишенный. - Министр обороны? Товарищ маршал Советского Союза, докладывает майор Носотыкин... Да, товарищ маршал, да! Как я уже и докладывал. Пьет!.. Да... Каждый день... Прошу разрешения... Есть... Есть расстрелять... По месту жительства сообщим... Прошу разрешения приступить... Есть... Комендант положил трубку. - Помощник! Где у нас книга расстрелов?.. А-а, вот она... Так... фамилия, имя, отчество, год и место рождения... домашний адрес... национальность... партийность... Так, где у нас план расстрела? Комендант нашел какой-то план, потом он полез в сейф, вытащил оттуда пистолет, передернул его и положил рядом. Помощник, вылезая из орбит, затрясся своей нижней частью, а верхней - гипнозно уставился коменданту в затылок, в самый мозг, и по каплям наполнялся ужасом. Каждая новая капля обжигала. - ...Так... планируемое мероприятие - расстрел... участники... так, место - плац, наглядное пособие - пистолет Макарова, шестнадцать патронов... руководитель - я... исполнитель... Помощник! Слышь, лейтенант, сегодня твоя очередь. Привыкай к нашим боевым будням! Расстреляешь этого, я уже договорился. Распишись вот здесь. Привести в исполнение. Когда шлепнешь его... Комендант не договорил: оба тела дробно рухнули впечатлительный лейтенант - просто, а солдат - с запахом. Комендант долго лил на них из графина с мухами. Его уволили в запас через месяц. Комендант построил гауптвахту в последний раз и заявил ей, что, если б знать, что все так просто, он бы начал их стрелять еще лет десять назад. Пачками.

ФЛОТ ПО ЛИСТКАМ

МОРСКАЯ КУЛЬТУРА (боевой листок) Еще со времени Петра Первого начались складываться традиции русского флота. На собственных ошибках, неудачах, поражениях и победах учились моряки свято хранить и передавать из поколения в поколение все, чему научила их морская стихия. Во время Великой Отечественной войны традиции тоже получили свое дальнейшее развитие. Но в восьмидесятые годы флотские традиции стали постепенно забывать, и даже такое понятие, как "морская культура", вызывает у многих удивление. Не будем далеко ходить, возьмем наш экипаж. Согласно РВЖ, ГДУ должен носить каждый. Это твоя жизнь в минуту аварии независимо от того, кто ты. А зам командира по ПЧ почему-то это не выполняет, а ведь с него мы должны брать пример. И еще один эпизод: старшина команды снабжения любит свистеть, на что ему старшие товарищи неоднократно делали замечания, но он на них не реагирует. Акустическая культура - это часть морской культуры. Она складывалась годами, и раньше позором считалось громко ударить дверью или шумно играть в домино, а у нас это сплошь и рядом. Все это уменьшает скрытность корабля и мешает акустикам далеко слышать противника. Матрос Сысин. Ну где вы встретите вместе Петра Первого, традиции флота, Великую Отечественную, восьмидесятые годы, зама, свистящего интенданта, акустическую культуру и скрытность корабля? Только на флоте и только во флотском боевом листке. За что я и люблю боевой листок. А какой язык! Читайте боевые листки. В них масса интересного. Для тех, кто никогда не видел боевой листок, мы расскажем, что это такое. Боевой листок - это лист желтой плотной бумаги; сверху у него - в волнах плещется обрубок, изображающий подводную лодку, и изображает он ее так, чтоб невозможно было установить, какого же проекта эта подводная лодка. У листка два эпиграфа: "За нашу советскую Родину" и "Из части не выносить". Под эпиграфами - пустое поле, на котором личный состав от руки пишет все, что душа его пожелает. О чем пишут? Да обо всем. Например,

О "БДИТЕЛЬНОМ НЕСЕНИИ ВАХТЫ".

Товарищи! Прошла половина боевой службы. За плечами у нас много хорошего. Например, бдительное несение вахты. Мичман Зайделиц. (Далее следует рисунок, изображающий в вольной, кубической манере мичмана Зайделица. Под рисунком подпись: "В оставшееся время нужно более внимательно нести вахту, т. к. матчасть старая и в процессе беспрерывной работы совсем износилась".)

О "БОЕВОЙ УЧЕБЕ".

Товарищи подводники! Прошло немало суток плавания. За это время те, кто пошел в свою первую боевую службу, поняли наконец, какая ответственность лежит на их плечах и за какое огромное количество техники они отвечают; те же, у кого это вторая или третья боевая служба, с чувством достоинства и гордости несут вахту, обслуживают системы и механизмы корабля и учат, как могут, своих младших товарищей. Через некоторое время у нас сдача экзаменов на классность. Как мы к ней подготовимся, такими мы и будем специалистами.

О "СВЯЗИ".

...Связь у нас на корабле играет немаловажную роль. Но как мы к ней относимся? Когда на боевом посту стараются удобнее расположить гарнитуру и растягивают ее до предела, то они даже не подозревают о том, что провода не выдерживают и рвутся самым обыкновенным образом. Есть такие представления, что если "каштан" не разговаривает, то нужно стучать гарнитурой до тех пор, пока она вообще не выйдет из строя. Нет связи - лучше доложите в центральный, и пусть придет ответственное лицо...

О БУДУЩЕМ.

...впереди у нас ответственное мероприятие - возвращение в базу. К этому нужно готовиться. Ведь родная база нас будет встречать не цветами, а тяжелым бременем всевозможных нарядов и вахт. И для того, чтобы прийти, домой живыми, нужно выполнить всего одно требование: нужно бдительно нести вахту и своевременно устранять все неисправности...

О "ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ЭТАПЕ ПЛАВАНИЯ".

...Очень заметно ухудшилось несение вахты на заключительном этапе. И вроде бы все методы использованы, чтобы как-то повысить бдительность, но тщетно, и результаты последних дней - налицо...

И, НАКОНЕЦ, ОБ "ИТОГОВЫХ ПОЛИТЗАНЯТИЯХ".

Товарищи подводники! Приближаются итоговые политзанятия! Осталось мало дней. В этот короткий период всем нужно потрудиться с максимальной отдачей. У многих не восстановлены все ленинские работы, не все еще записаны темы политзанятий. Все это нужно восстановить в кратчайший срок, потому что скоро сдача экзаменов на классность, а там на политическую подготовку - особое внимание. Это особенно касается молодых матросов. У них больше всего нюансов. Не знаю, как вам, а мне боевой листок нравится. Специально так не напишешь. В нем живым языком говорит флот.

И ЕЩЕ О БОЕВОМ ЛИСТКЕ

В третьем отсеке на проходной палубе в специальной деревянной рамочке висел боевой листок. Листок гласил: Товарищи подводники! Как вы знаете, в море неотъемлемыми источниками, потребностью нашей жизни являются системы и устройства, приборы и механизмы, обеспечивающие жизнедеятельность членов экипажа. Это играет не последнюю роль в выполнении задач боевой службы. Сюда относятся: система пресной воды, камбуз, ДУК, гальюнное устройство, поддержание нормальных концентраций газового состава воздуха. Хотя. на первый взгляд эти вещи стали, за повседневностью их использования, чем-то само собой разумеющимся, но это неверно! Нельзя забывать, что это ключевые вопросы нашей настоящей жизни. Хочется сказать по нашему третьему дивизиону. У нас в заведовании имеются гальюнные устройства. Да, именно устройства, которые сделаны с учетом многих факторов, влияющих на плавание п. л. Но, тем не ме нее, не исключены еще выкидывания в унитаз: заварки (чая) и, это самое страшное, бумаги и ветоши. Это накладывает неудобство, затруднение в продувании гальюнов, а также не соблюдается элементарная человеческая культура: нередко бросается на палубу, и унитаз не смывается после использования. Все это способствует антисанитарии, не говоря уже об уважении труда своих товарищей. Матрос Папий. Через сутки в нижнем углу появилась приписка: "Папий - ты козел". Еще через сутки зам заметил приписку и снял листок.

ЗА МАТУШКУ РОССИЮ

Русских моряков лучше не трогать, лучше не доводить. Это я точно знаю. И сейчас я вам поясню то, что я знаю на конкретных примерах. Но перед этим скажу: нашему брату - русскому моряку - только дай подраться, и чтоб за матушку Россию, чтоб за Святую Русь, за веру, царя и Отечество. II даже если в руках ничего не наблюдается, колами будут крошить, колами, камнями, зубами, клыками, копытами. Уйдя чуть в сторону от основного русла нашего рассказа, скажем, что когда в исторический период нашей флотской истории нашему историческому главному принесли карту обстановки на Средиземном море, то там огромный американский авианосец обеспечивался нашей малюсенькой единицей. - Что это такое?! - воскликнул главком. - Что это? Что?! - все тыкал и тыкал он в нашу малюсенькую единицу, а штабисты его все не понимали и не понимали. Наконец, поняли: наша единица очень маленького размера на карте получилась. И переделали: нарисовали маленький авианосец, а рядом изобразили огромную русскую единицу; нарисовали и тем удовлетворили главкома по самую плешь. Так вот, вернувшись в основное русло нашего рассказа, скажем: "Да, товарищи! Да! Воздушное пространство нашей с вами горячо любимой Родины нарушается всеми, кому не лень. Да!" Есть у нас, конечно, кое-что, можем мы, конечно, кое-чем ахнуть и устроить им там всем птичкин базар, но связаны мы по рукам и ногам, связаны, перепоясаны, скованы и перебинтованы. И в таком вот запакованном состоянии мы еще не просто должны передвигаться, как пингвины в стаде, мы еще обязаны предотвращать их вражеское поползновение. - Наши Вооруженные Силы должны! - орут на всех углах те, кто из всего многообразия лучше всего запомнили то, что им должны Вооруженные Силы. Должны-должны, кто же против? Конечно, должны. Мы всем должны. Ну конечно. А вот вы скажите: а бодаться нам можно? Нет, нельзя. Не дают нам бодаться. Не разрешают. Вот если б нам разрешили бодаться, то мы бы им показали. Ежедневно б бодали. А как мы недавно безо всякого разрешения америкосов боданули? Это ж просто праздник души. Было так: на Черном море ввалился в наши террводы их крейсер - тысяч на тридцать водоизмещением, и тут же наш СКР, старый, как причальная стенка Графской пристани, пошел ему наперехват. Это ж просто песня лебединая, когда наш древний дедушка СКР идет ему - современному, толстому, сытому - наперехват. При этом внутри у дедушки все пыхтит, скрипит, визжит и пахнет мерзко. И дрожит в нем все в преддверии схватки. - Ну, блин! - сказал командир СКРа, которому велели пойти, но при этом даже гавкать запретили, и который должен был пойти и сделать что-то такое, но при этом ни-ни, ничего международного не нарушить. - Ну, блин! - сказал командир СКРа. - Сейчас я ему дам! И он ему дал - въехал в крейсер носом. Просто тупо взял и въехал. Америкос вздрогнул. Не ожидал он, оторопел. А наш не успокоился, отошел и опять - трах! - Ага! - орал командир СКРа в полном счастье. - Ага! Не нравится?! Звезда с ушами! Не нравится?! СКР все отходил и бросался, отходил и бросался, а америкос все торопел и торопел. Это был миг нашего торжества. В конце концов американец решил (пока ему дырку насквозь не проделали) слинять из наших вод. Развернулся он и рванул изо всех сил, а наш махонький СКР, совершенно искалеченный, напрягая здоровье, провожал его до нейтрали, умудряясь догонять и бодать в попку. В следующий раз следующий американский крейсер в совершенно другом месте снова вторгся в наши священные рубежи. И тогда на него пошел кто? Правильно - пограничный катер. Катер подошел и сказал крейсеру, что если тот сейчас же не уберется ко всем чертям, то он, катер, откроет огонь. На катере даже развернули в сторону крейсера свою пукалку, которая в безветренную погоду даже бронежилет не пробивает, и изготовились. - Вой с ней, с карьерой, - сказал тогда командир катера, напялив поглубже свой головной убор, - сей" час я им устрою симпозиум по разоружению, хоть душа отдохнет. Но душа у него не отдохнула. Крейсер, передав по трансляции: "Восхищен мужеством советского командира!", - развернулся и убыл ко всем чертям. А еще, дорогие граждане, корабли наши, надводные и подводные, в открытом море облетают самолеты вероятного противника прямо через верхнюю палубу; объезжают, гады, как хотят, да так здорово объезжают, что зубы наши в бессильной злобе скрипят о зубы, а руки сами ищут что-нибудь, что сможет заменить автомат, - гайку, например. Знаете ли вы, что палуба нашего корабля - это святая святых и наша с вами родная территория? А воздушное пространство над ней вверх до ионосферы, не помню на сколько километров, - это наше с вами воздушное пространство. А враг лезет в наше воздушное пространство и зависает над нашей родной территорией, да так близко зависает, что может нам по морде надавать. И зависает он, как мы уже говорили, не только над надводными кораблями, но и над подводными лодками, идущими в надводном положении. Раз завис над нашим атомоходом иноземный вертолет, прямо над ракетной палубой завис, открылась у вертолета дверь, и вылез какой-то тип. Сел этот тип в дверях, свесил свои ножки, достал "лейку" и давай нас фотоаппаратить. - Дайте мне автомат! - кричал командир. - Я его сниму. Он у меня рыбок покормит. Долго искали автомат, потом рожок к нему, потом ключи от патронов, потом открыли - оказалось, там нет патронов, потом патроны нашли, а рожок куда-то дели. Кэп выл. Наконец кто-то сбегал и принес ему банку сгущенки и кэп запустил в него этой банкой. Вертолет рванул в сторону, фотограф чуть не выпал. Он орал потом, улетая, благим голландским матом и грозил кулаком, а наши непристойно смеялись, показывали ему банку и кричали: - Эй! Еще хочешь? А что, запустить мы можем. Особенно если нас пытаются так нахально увековечить. Однажды наш противолодочный корабль шел вдоль чуждого нам берега, и вдруг катер их береговой охраны отделился от береговой черты - и к нашим. Пристроился и идет рядом. И на палубе у него сразу же появляется тренога, неторопливо, без суеты эта тренога налаживается, фотоаппарат появляется с метровым хлеблом, и фотограф уже начинает по палубе ходить, как в театре, примеряясь, чтоб изобразить наших в полный рост. Пока он готовился, на верхнюю палубу наш кок выполз, некто мичман Попов удручающих размеров. - Ишь ты, насекомое, - сказал мичман Попов, наблюдая противника. Потом он сходил на камбуз и принес оттуда картофелину размером со шлем хоккеиста, - Ну, держи свои линзы, - сказал кок и, не целясь, запустил картофелину. До катера было метров тридцать-сорок. Картофелина летела как из пушки и разбилась она точно об затылок фотографа. Тот рухнул носом в палубу и лежал на ней долго-долго, а катерок быстренько развернулся и помчался к берегу. Повез своей маме наше изображение. У кока потом очень интересовались, где это он так кидаться научился. - В городки надо играть, - сказал кок, авторитетно пожевав, - и тогда сами будете за версту лани в глаз попадать. Я, когда услышал эту историю, подумал: может, действительно научить весь флот играть в городки - и дело с концом. И будем попадать лани в глаз. Хотя, наверное, в глаз попадать совсем не обязательно. Нужно попасть по затылку, и от этого глаза сами выскочат.

ПУТЬ В ФИЛОСОФИЮ

Адмиралов почему-то всегда тянет туда, где грязь. Именно там устраиваются диспуты, переходящие в монологи о дисциплине, воинском долге, ответственности. В училище, в маленьком скверике, в углу, там, где всегда курилась банка из-под мусора, адмиралы любили собраться в перерыве вместе с "черными" полковниками с кафедры морской пехоты и за сигаретой непринужденно предаться своим сиюсекундным мыслям вслух о воинском долге, ответственности и порядке. Полковники, рефлекторно стоящие "руки по швам", почему-то всегда оказывались в той стороне, куда шел дым, и всегда смотрели на адмиралов преданными, слезящимися от дыма и старости глазами добрых боевых волкодавов. Одна из таких бесед была прервана как раз в тот момент, когда один из адмиралов почти нащупал нужное слово, по-новому оттеняющее его личное, адмиральское отношение к воинскому долгу, Из-за забора, со свистом разрезая воздух, прилетел и шлепнулся в пыль, не долетев пяти шагов до полковничьей шеренги, портфель, затем через забор перелетел курсант и, приземлившись, на секунду обалдел от обилия зрителей; еще через секунду он уже решительно бежал прямо на полковников. Полковники тут же пришли в движение и ощетинились. Наверное, каждый из них мечтал закрыть собой адмирала. Курсант, не добежав до полковников каких-нибудь пяти шагов, схватил портфель и, круто развернувшись, бросился назад к забору. Дружный стадный гам подхватил старую гвардию и бросил ее вслед за беглецом. Тот перебросил портфель и одним прыжком вскочил на забор, но в последний момент он был пойман за ногу самым удачливым и проворным полковником, визжавшим от удовольствия. Удовольствие закончилось быстро: курсант, размахнувшись, лягнул полковника в голову - точь-в-точь как мустанг шакала - и потряс многое из того, что находилось в тот момент в той голове. Полковника - как срубили. Почему-то курсанта потом так и не нашли, а вот полковника пришлось безвременно проводить на пенсию. Говорят, после этого он стал большим философом.

МУКИ КОРОВИНА

Старпом Коровин был известен как существо дикое, грубое и неотесанное. Огромный, сильный как мамонт, к офицерам он обращался только по фамилии и только с добавлением слов "козел вонючий". - Ну ты, - говорил он, - козел вонючий! - И офицер понимал, что он провинился. Когда у офицерского состава терпение все вышло, он - офицерский состав - поплакался замполиту. - Владим Сергеич! - начал замполит, - народ... то есть люди вас не понимают, то ли вы их оскорбляете, то ли что? И что это вы за слова такие находите? У нас на флоте давно сложилась практика обращения друг к другу по имени-отчеству. Вот и общайтесь... Старпом ушел черный и обиженный. Двое суток он ломал себя, ходил по притихшему кораблю и, наконец, доломав, упал в центральном в командирское кресло. Обида все еще покусывала его за ласты, но в общем он был готов начать новую жизнь. Вняв внушениям зама, старпом принял решение пообщаться. Он сел в кресло поудобней, оглянулся на сразу уткнувшиеся головы и бодро схватил график нарядов. Первой фамилией, попавшейся ему на глаза, была фамилия Петрова. Рядом с фамилией гнездились инициалы - В. И. - Так, Петрова в центральный пост! - откинулся в кресле старпом. - Старший лейтенант Петров по вашему приказанию прибыл! Старпом разглядывал Петрова секунд пять, начиная с ботинок, потом он сделал себе доброе лицо и ласково, тихо спросил: - Ну... как жизнь... Володя? - Да... я вообще-то не Володя... я - Вася... вообще-то... В центральном стало тихо, у всех нашлись дела. Посеревший старпом взял себя в руки, втянул на лицо сбежавшую было улыбку, шепнул про себя: "Курва лагерная" - и ласково продолжил: - Ну, а дела твои как... как дела... И-ваныч! - Да я вообще-то не Иваныч, я - Игнатьич... вообще-то... - Во-обще-то-о, - припадая грудью к коленям, зашипел потерявший терпенье старпом, вытянувшись как вертишейка, - коз-з-зел вонючий, пош-шел вон отсюда, жопа сраная...

ПАТРОН

Командир быстрым шагом подошел к лодке. Ему было сорок два года, выглядел он на пятьдесят, и лицо его сияло. Он сорвал с себя фуражку, украшенную великолепными дубами и шитым крабом, и, изящно размахнувшись, бросил ее туда, где солнечные блики болтались вперемежку с окурками, - в вонючую портовую воду. - Все! Больше не плаваю! Все! Есть приказ, - сказал командир атмосфере и, повернувшись к лодке, поклонился ей. - Прости, "железо", больше не могу! Глаза его засветились. - Прости, - прохрипел командир и согнулся еще раз. - Товарищ командир! - подбежал дежурный, перепоясанный съехавшим кортиком. - Товарищ командир! Командир, чувствуя недоброе, радикулитно замер. - Товарищ командир... у нас в субботу ввод, а... - запыхался дежурный, - ах... в воскресенье выход... только что звонили... х-х... просили... просили передать, - доложил он в командирский крестец, радуясь своей расторопности. Командир молчал, согнувшись, две секунды. - Где моя фуражка? - спросил командир тихо, точно про себя. - Еще плавает, товарищ командир. - Всем доставать мою фуражку, - сказал командир и разогнулся. Все бросились доставать. Мучились минут сорок. Командир подождал, пока сбегут последние капли, и нахлобучил ее по самые глаза. Глаза превратились в глазенки, потом он сказал шепотом что-то длинное.

МИНЯ

Был у нас зам Минаев. Звали его Миней. Матросы его ненавидели страстно. Мичмана его ненавидели ужасно, а офицеры его просто ненавидели. Но больше всех к заму был неравнодушен Шура Коковцев, по кличке Кока, - наш партийный секретарь: его зам неоднократно душил за горло за запущенную партийную документацию. Шура роста маленького, и душить его удобно. Зам ему говорил: "К утру заполнить партийную документацию" А Шура ему: "Фигушки. Сами заполняйте". И тут зам на него бросался и душил его при народе, а Шура кричал: "Все свидетели! Меня зам душит!" В общем, ненавидели у нас зама, вредили ему всячески и радовались, если с ним что-нибудь случалось. Матросы летом в колхоз съездили и привезли оттуда щенка. Назвали его Миней-младшим, чтоб не путать его с Миней-старшим. Зам от этого позеленел, но животное не тронул: щенка командир наш полюбил, и тут уж зам ничего не мог поделать. - Миня, Миня, на, на, - звали щенка матросы, - иди грызи кость, - и давали ему мосол сахарный. И он грыз, а матросы приговаривали: "Давай грызи, Миня. Будешь хорошо грызть - вырастешь и станешь большим Миней". Этот щенок даже в автономии с нами ходил. Говорят, что собаки на лодке не выживают, но этот чувствовал себя великолепно. Зам от собаки просто дурел и всю злобу срывал на матросах, а те, когда он их сильно допекал, бегали и закладывали его начпо. Начпо периодически вызывал зама на канифас и канифолил ему задницу. Так и жили: вредили по кругу друг другу. Перед последней автономкой зам у нас, к общей радости, намотал на винты в одном тифозном бараке - триппер подхватил. Наш врач корабельный взялся его лечить. Но корабельный Ваня у нас - олух царя небесного: он из простого триппера наследственный сифилис сделает. И получился у зама наследственный сифилис. А мы уже в автономке шестые сутки. И тут все, конечно, узнали, что у зама нашего, судя по всему, скорее всего конечно же сифилис. Узнали все до последнего трюмного. Смотришь, бывало, на партсобрании, зам скривится-скривится и боком, боком шмыг в каюту - побежало у него. И все понимают что к чему. И всех это радовало. И все ходили и поздравляли друг друга с замовским наследственным сифилисом. Особенно Шура-секретарь на счастье исходил. Он укарауливал зама и говорил при нем кому-нибудь что-нибудь этакое, ну например: "Целый день вчера бегал, как трипперный зайчик..." Или: "...Столько документации, столько документации, что уже не в состоянии... сил нет... просто состояние течки... - и тут он прерывался, поворачивался, смотрел заму долго в глаза и бархатно говорил: - И вообще, я считаю, что лучше иметь твердые убеждения, чем мягкий шанкр. Правда, Александр Семеныч?" А зам наш только стоял и кривился. По-моему, он Шуру даже не слышал и не только Шуру. Зам вообще, по-моему, никого не слышал и не замечал с некоторых пор, потому как с некоторых пор они жили, можно сказать, и не в отсеке вовсе, а внутри самого себя - сложной внутренней жизнью: слушали они в себе с сомнением каждую мелкую каплю. Вот так вот.

КОМИССИЯ

С утра дивизия была осчастливлена внезапной комиссией по проверке боеготовности. Ее председатель, вице-адмирал с непонятными полномочиями, зашел к нашему контр-адмиралу: - А мы проверять вашу боеготовность. - А мы всегда боеготовны. У нашего комдива в глазах плохо скрытое беспокойство. - Разрешите узнать ваш план. - А мы без плана. У нас теперь работают по-новому. В штабе - на ПКЗ (плавказарма) - свалка: приборка в каютах; застилаются новые простыни, начальник штаба сам бегает, осунувшийся от страданий, и неумело поправляет кровати; шуршится приборка на палубах; туалет должен быть свежим; готовится баня, чай... - Кто будет старшим по бане? Кто? Ага, хорошо! Его надо проинструктировать, чтоб все нормально было... На камбузе накрыт адмиральский салон. Асфальт перед ним помыт. Половину мяса от старших офицеров унести в салон. Гуляш, котлеты, рыба "в кляре" и под маринадом, свежий зеленый лук. "Прошу вас, проходите". Улыбки. Спрятанная растерянность. Высокие фуражки. "Приятного аппетита". А внутри - "Чтоб вы подохли". После обеда, с удовольствием дыша, проверяющий входит в каюту к начальнику штаба: - Та-ак! Оперативного мне! Проверяющий с начштаба в равном звании, но начштаба торопливо хватается за трубку, вызывает ему оперативного. Лицо у проверяющего значительное, целеустремленное, ответственное, направленное вверх, под метр восемьдесят все срезается. Он говорит, говорит... У начальника штаба зрачки расширены, в них угадывается собака, тонущая в болоте. Он мокнет (мокреет), тянет носом, как мальчик, которого раздели и нахлопали по попке, потерянно шарит - бумажки какие" то, а когда проверяющий выходит, дрожащими руками вспоминаются свои обязанности... Бедный флот...

БЕДНЫЙ ТОЛИК

Бедный Толик, почерневший лицом и душой на Северном флоте, был списан с плавсостава. Еще восемь лет назад. Так, во всяком случае, он говорил. - После меня лучше не занимать, - говорил он всегда угрюмо, всегда перед дверью терапевта, когда мы приходили на медкомиссию. У него болело везде, куда доходили нервные окончания: даже на ороговевших, сбитых флотскими ботинками, желтых флотских пятках. - На что жалуетесь? - спрашивала его врач. - На все-е! - таращился Толик. - А что у вас болит? - Всссее... - не унимался Толик. - Где это?.. - терялась врач. - Вез-зде... - говорил Толик и дышал на нее, и врачу сразу вспоминалось, что в мире запахов водятся не только фиалки. Каждые полгода он переводился в центральную часть России, в цивилизацию переводился; всех подряд ловил и всем подряд говорил: - Я уже ухожу. Перевожусь. Мое личное дело уже ушло. Его личное дело ходило-ходило по России, как старый босяк, и всегда приходило назад и со стоном втискивалось в общую стопку. Когда оно приходило, он садился и писал. Он писал рапорты. Они разбухали, как мемуары. Он пускал их по команде. Он писал всем. Он писал, а они ему не отвечали, Вернее, отвечали, что он занесен в списки на перемещение. Ему отвечали, и он радовался. - Я уже в списках на перемещение, - говорил он всем подряд и ждал перемещения. А его все не было и не было. Вместо перемещения приезжали проверки и комиссии, и Толик волновался. - Я им скажу. Я им скажу, - волновался Толик и бурлил на смотрах. Но на смотрах устраивали опросы знаний. Толик узнавал об этом и удирал прямо из строя. А его ловили. - Не пойду! - бушевал Толик, когда его пихали назад в строй. - Не пойду на опрос. Я ничего не знаю. Вот! Выгоняйте! Увольняйте в запас! ДМБ! Демобилизация! Не хочу! Не знаю! - рубил он воздух перед носом старпома. - Корабельный устав! - пытался старпом. - Не знаю корабельного устава! - злорадствовал Толик. - Сдадите зачет! - кричал старпом. - Не сдам! - отвечал Толик. - Толик, Толик... прекрати... - Я вам не То-оли-ик! - выл и бесновался Толик, ведомый в казарму под руки, и окружающим становилось страшно, им слышался угрюмый каторжник из "Пятнадцатилетнего капитана" Жюля Верна, который в таких случаях говорил: - Я не Не-го-ро, я - Себастьян Перерра! Компаньон Великого Альвеца... Однажды нависла реальная угроза того, что он не пойдет в очередную автономку: не давала ему годность терапевт женщина, не давала. Толик радовался этому, как ребенок кубику. - А-га! - говорил он всем подряд и смеялся. - Взяли?! Но отдел кадров у нас даром хлеб не ест: тут же отыскалось чудное место в Кзыл-Орде. Только нужна была годность к плавсоставу. Вы не знаете, зачем нужна годность к плавсоставу в Кзыл-Орде? Может быть, на кораблик пустыни нужна годность? В отделе кадров тоже не знали. Толик ужасно захотел в Кзыл-Орду. До детской истерики с топаньем ножками. - Толик! - сказали ему. - Но там же нужна годность к плавсоставу. - Все понял! - вскричал бедный Толик. И он сразу ожил. И жил ровно двое суток. Он помчался в спецполиклинику, надел наколенники и долго и гнусно ползал за терапевтом женщиной. Женщина. Мать. Она не выдержала. У Толика текли сопли, они вплетались в слюни; глаза слезились старой дрянью: все это ползало, всхлипывало, булькало, пуськало с пузырями и дышало простреленным легким. У ног. На полу. Живое. Она не выдержала. Женщина. Мать. Она дала ему годность. Дала. Он прибежал в отдел кадров и сказал: - Есть! Годность! Есть! - Это хорошо, что есть, - сказали ему, утомленные его работоспособностью. - Только вот места уже нет. Кончилось место. Толик, кончилось. Что ж ты? Скорей нужно было, скорей. Ну ничего, годность у тебя теперь есть, уже легче. Будем искать тебе место, будем... да... вот придешь с автономки... И он ушел в море. Он был совершенно, можно сказать, верный, такой черненький, черноватый. Море, море... Он ушел, скорее всего, все же эбонитового цвета, а пришел бледно-серый, с пролежнями от злобы.

САПОГ И ТРАП

Капитан первого ранга Сапогов (кличка Сапог), хам, пьяница и зам командира дивизии по боевой подготовке, бежал на лодку. Рядом с ним вприпрыжку, еле успевая, бежал ученый из Севастополя. Он был совершенно не подготовлен к тому, что на флоте так носятся. Тяжко дыша и стараясь забежать перед Сапогом, он все пытался заглянуть ему в глаза. Ученый интересовался трапами. Он должен был выдумать такой трап, который был бы настоящим подарком для флота. Для этого он и приехал, чтоб пристально изучить запросы и нужды флота. Пристально не получалось. Его пристегнули к Сапогу, а тот постоянно куда-то бежал. Вот и сейчас он очень опаздывал, до зуда чесоточного опаздывал. - А... какой вам нужен трап? - вырывалось из научной груди со столетним хрипом. - Трап? Я ж тебе говорю, легкий, прочный, чтоб усилием шести человек: раз - и в сторону, - бежал вперед пьяница, хам и зам командира дивизии. Времени ни капли, он даже ныл на бегу. С минуту они бежали молча, ученый обсасывал информацию. - Ну, а все-таки? Какие особенности должны быть?.. Как вы считаете? - У кого? У трапа? Ну, ты... я ж тебе говорю: легкий, прочный, чтоб шесть человек с пирса на пирс... "Скорей, скорей, - гнал себя Сапог, вечно в диком цейтноте, - а тут еще наука за штаны цепляется". Он прибавил темп. Через минуту его нагнал ученый. - Ну, а все-таки, как вы считаете?.. что он должен иметь в первую очередь? - Кто? Трап? Зам командира дивизии, пьяница и хам резко затормозил. Природный цвет у него был красный. Рачьи глаза уставились на ученого. Потом он взял его за галстук и придвинулся вплотную. Неожиданно для науки он завизжал: - Кле-па-ный Ку-ли-бин!!! Я тебе что сказал? Легкий, прочный, чтоб шесть человек с разгону его хвать - и на горбяку; и впереди своего визга, вприпрыжку, километрами неслись, радостно жопы задрав. Ты чего, наука? Вялым Келдышем, что ли, сделан? А? Чего уставился, глист в обмороке? Откуда ты взялся, ящур? Тебе ж сдохнуть пора, а ты все трапы изобретаешь. Присосались к Родине, как кенгурята к сисе. Не оторвешь, пока не порвешь. Облепили, ду-ре-ма-ры... И так далее, и так далее. В направлении уменьшения количества слов, букв и культуры. Сапог остановился, когда культуры совсем не осталось, а букв осталось всего три. Он перевел дух и сложил три буквы в последнее слово, короткое как кукиш. Ученый окаменел. В живом виде он такие слова в свою сторону никогда не слышал. Увидев, что ученый окаменел. Сапог бросил его со словами: "Охмурел окончательно, не обмочился бы" - и убежал на дудящий вовсю пароход. Когда он пришел из автономки, его ждал трап. По нему можно было наладить двустороннее движение. Весил он ровно на тонну больше того, что могут, надорвавшись, поднять шесть человек. - Где этот Кулибин? - завопил Сапог, увидев трап и пнув его с размаху ногой. - Разрубить на куски и отправить в Севастополь. Откуда это взялось, я спрашиваю, с чьей подачи? Он долго еще мотался по пирсу, а рядом виновато суетился и во все вникал дежурный по дивизии.

ПРО ФОМУ

Солнце играло с морем в ладушки, залив сверкал, и день час от часу добрел ко всему сущему; лодка только что привязалась, ее обшарпанный вид оскорблял свежую, умытую, лохматую природу, как промасленный ватник с помойки - цветную лужайку. Оркестр уже отнадрывался и исчез с пирса вслед за начальством; жены, выплеснув запас слов, чувств и объятий, отправились по домам дожидаться своих лазаревых и беллинсгаузенов, и для подводника, изнемогшего от земных впечатлений, наступил, наконец, тот самый час, когда можно, рассупонившись, поймать животом солнечный зайчик, подышать, послоняться-пошляться, покурить на виду у всепрощающего на сегодня старпома. Фома Сергеич, командир БЧ-5, этого стратегического чудовища - атомного ракетоносца (газеты часто зовут его "нашим ракетно-ядерным щитом", а подводники - "нашим гидродинамическим ублюдком"), вышел на солнышко, зевнул, как пес, покинувший свою конуру, ароматно вздохнул, улыбнулся и, сняв пилотку, обнажил свою сивую голову со стрижкой римского легионера. Рубка источала свое обычное подводное зловоние, и жизнь была прекрасна! - Знаете ли вы Фому? - спросите у любого на Северном флоте. - Фому? - переспросит любой и странно улыбнется - знает, собака: двадцать пять календарей на "железе" - и только капитан второго ранга! Кроме того, Фома - большой оригинал: в свободное от БЧ-5 время он рисовал картины (там подводные лодки ласкались малиновым закатом), слагал стихи о своей матчасти и пел романсы с цыганским душевным растрепом. В промежутках между романсами и стихами Фома был склонен к импровизации, то есть мог выкинуть нечто такое, за что его уже двадцать пять лет держали на "железе". Фома вышел на пирс тогда, когда с него исчезло начальство. К начальству Фома был холоден. Когда пенсия у вас в кармане, можно исключить лизоблюдство. "Захотят увидеть Фому, - говорил он всегда, - сами слезут". Жена не встречала его на морском берегу, она ждала его дома, как верная Пенелопа. Двадцать шестая автономка! Все! Кончилась! (Если вам кто-нибудь когда-нибудь скажет, что за автономки дают ордена, плюньте в него тут же стремительно.) Солнце, как мы уже говорили, играло в ладушки; в каждом кубометре ощущалась жизнь! море! брызги! ветер! Легкие, черт их раздери, работали! Воздух пьянил. В общем, хотелось орать и жить! "Ура!" - заорал про себя Фома, да так громко, что то, что смогло из него вырваться, посрывало бакланов с ракетной палубы. Фому распирало, он чувствовал, что его понесло; где-то внутри, наливаясь, шевелилась, назревала импровизация; вот-вот лопнет, прорвется, а лучше сказать - взвизгнув, брызнет веселым соком. Подводники ведь игривы как дети! Импровизация на флоте - это когда ты и сам не знаешь, что ты сейчас совершишь и куда ты, взвизгнув, брызнешь. Фома вошел в толпу офицеров, где обсуждался вопрос, может ли подводник после автономки хоть что-нибудь или не может. - За ящик коньяка, - сказал Фома, наставнически выставив палец, - я могу все. Могу даже присесть сейчас двести раз. Договорились тут же. - Раз! Два! Три! - считали офицеры, сгрудившись в кучу. Внутри кучи приседал Фома. Он присел сто девяносто девять раз. На двухсотом он упал. Улыбку и ноги свело судорогой. Так его вместе с судорогой и погрузили на "скорую помощь". Лежал он на спине и смотрел в небо, где плыли караваны облаков, и ноги его, поджатые к груди, застыли - разведенные, как у старого жареного петуха. Домой его внесли ногами вперед, прикрыв для приличия простынкой. - Хос-с-по-ди! - обомлела жена. - Что с тобой сделали?! - Леночка! - закричал он исключительно для жены жизнерадостно и замахал приветственно рукой между ног. - Привет! Все нормально!

ЧЕЛОВЕК-ВЕХА

Фома грелся на солнышке. Только что закончился проворот оружия и технических средств, и народ выполз покурить, подышать. Вот марево! Градусов тридцать, не меньше. В такую погоду где-нибудь на юге купаются и загорают разные сволочи, а здесь вода восемь градусов, не очень-то окунешься, все-таки Баренцево море. Я вам уже рассказывал про Фому. Он командир БЧ-5 нашего стратегического чудовища. Помните, как он приседал двести раз, а потом его унесли под простынкой? Ну так вот: на флоте есть "люди-табуреты", "люди-вешалки" и "люди-вехи". На "табуреты" можно сесть, на "вешалку" все навесить, а "люди-вехи" - это местные достопримечательности. Их просто нельзя не знать, если вы служите в нашей базе. Фома - это человек-веха. О его выходках легенды ходят. На отчетно-выборном собрании, где присутствовал сам ЧВС - наш любимый начпо флотилии, в самом конце, когда все уже осоловели и прозвучало: "У кого есть предложения, замечания по ходу ведения собрания?", - раздался бодрый голос Фомы: - У меня есть предложение. Предлагаю всем дружненько встать и спеть Интернационал! - Что это такое? - сказал тогда ЧВС. - Что это за демонстрация? - Если вы не знаете, - наклонился к нему Фома, - я вам буду подсказывать. Однажды Фома шел в штаб, а штаб дивизии помещался на ПКЗ. Рядом с Фомой, полностью его игнорируя в силу своего положения, шел наш новый начло дивизии капитан второго ранга Мокрицын, со связями в ГлавПУРе, высокий, гордый Мокрицын, больше всех наполненный ответственностью за судьбы Родины. У него даже взгляд был потусторонний. Вахтенный у трапа пропустил Фому и не пропустил начпо: - А я вас не знаю. - Что это такое?! - возмутился начпо. - Я - начпо! Что вы себе позволяете?! Где ваши начальники?! - Вот этого капдва я знаю, - не сдавался вахтенный, - а вас - нет! Фома тогда вернулся и сказал начпо Мокрицыну, акцентируя его внимание на каждом слове: - Нужно ходить в народ! И тогда народ будет тебя знать! Потом Фому долго таскали, заслушивали, но, поскольку он уже давно дослужился до "мягкого вагона" - до капдва, разумеется, - и никого не боялся, то ничего ему особенного и не сделали. А как-то в отпуске Фома очутился в Прибалтике. Знаете, раньше были такие машинки, инерционные, они сигары сворачивали (со страшным грохотом), а деньги нам в отпуск выдают новенькими купюрами. Фома где-то добыл такую машинку и вложил в нее пачку десяток. Повернешь ручку - тра-та-та, - и выскочит десятка. С этой машинкой Фома явился в ресторан. Поел со вкусом. - Сколько с меня? - Двадцать один рубль. Фома открыл портфель, поставил на стол машинку и повернул ручку - тра-та-та, - и перед остолбеневшим официантом вылетела десятка. Полежала-полежала под его остановившимся взглядом и развернулась. Тра-та-та - вылетела еще одна. - Еще хочешь? - спросил Фома. Очумевший официант закрутил головой. - И эти заберите, - осторожненько подвинул Фоме его десятки, сказал: "Я сейчас" - и пропал. Фома собрал десятки, сложил машинку в портфель и совсем уже собирался смыться, как тут его взяла милиция. Милиция оттащила Фому в отделение! - Ну-ка, - расположилась милиция поудобней, - покажи фокус. - Пожалуйста, - Фома крутанул аппарат - тра-тата! - и вылетела десятка. Милиция смотрела как завороженная. Они следили за полетом десятки, как умные спаниели за полетом утки. Тра-та-та - вылетела еще одна. Милицейский столбняк не проходил. Тра-та-та - получите. - А можно, я попробую? - спросил наконец один из милиционеров. - Пожалуйста. - Тра-та-та. Тренировались долго. Весь стол забросали десятками. Милиция пребывала в небывалом отупении. Замкнуло их. Все крутили и крутили, наклонившись вперед с напряженными лицами. Фоме тогда объявили выговор за издевательство над советской милицией. По-прежнему припекало. Рядом с Фомой бухнулись офицеры. - Сейчас искупаться бы! - А кто тебя держит - ныряй! - Не-е, ребята, восемь градусов - это сдохнуть можно. - За ящик коньяка, - сказал Фома, - плыву в чем есть с кормы в нос. Тут же договорились, и Фома как был, так и сиганул в ледяную воду. Он проплыл от кормы до носа, а потом влез по шторм-трапу. С него лило ручьями. И тут его увидел командующий. Он прибыл на соседний корабль и наткнулся на Фому. Поймав взгляд адмирала и очнувшись неизмеримо раньше, Фома заговорил быстро, громко, с возмущением: - И все самому приходится, товарищ адмирал, вот посмотрите, все самому! Это все, что он сказал. Возмущение было очень натуральное. Возмущаясь, он исчез в люке. Командующий так и остался в изумлении, не приходя в себя. Он так и не понял, чего же "приходится" Фоме "самому". - Он что, у вас всегда такой? - спросил командующий у командира Фомы, который через какое-то время оказался с ним рядом. - Да, товарищ командующий, - скривился командир, - слегка того. И покрутил у виска.

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Лодка была вылизана и покрашена; на трап натянули лучшую парусину, под ноги боцмана положили новые маты, а у верхнего рубочного люка главный боцман "окончательно оволосел" - обернул новый мат разовой простынью, после чего проход через него запретили. Лодка ожидала маршала с инспекцией, и в этом деле она была не одинока: несколько таких же подводных чудовищ привели в такой же невероятный вид, разукрасив их, как потемкинские деревни. Инспектором был маршал со странной фамилией Держибабу. О нем ходили легенды и предания. Поскольку он был от Министра Обороны, он мог на флоте выкинуть любой фокус, любое коленце, мог потребовать что угодно и как угодно и размазать мог по всему земному шару. Этих его "выкидонов" очень боялись, поэтому все сияло. Леха Брыкин давно мечтал порвать с военной карьерой: пенсия в кармане, перспективы не видать, догнивать не хочется, и поэтому для начала он просто запил, что при членстве в партии совершенно недопустимо. Ему влепили выговор и сказали, что так нормальные люди не уходят. Он осознал, бросил пить и стал донимать зама цитатами из классиков, а еще он читал офицерам газету "Красная звезда", каждый день прямо с утра после построения на подъем военно-морского флага. Например, откроет сзади и прочтет: "...в таком-то военном городке до сих пор нет горячей воды и отопления, отчего батареи все разом хлопнулись, свет электрический при этом тоже накрылся маминым местом, и роддома до сих пор нет", - перевернет и продолжит из передовицы: "...и все это было достигнуто в результате дальнейшего совершенствования боевой и политической подготовки". Терять ему было нечего. Зам (слабо сказано) его не любил и все время сигнализировал кому положено, как маяк в непогоду. Несмотря на строжайший запрет выхода наверх, Леха все-таки выполз покурить через люк десятого отсека. На корабле от многочасового ожидания маршала, когда первая лихорадка прошла, наблюдалось расслабление: командир покинул центральный, сказав, что он "чуть чего - в каюте", зам со старпомом - тоже; дежурный, одурев от чтения инструкций, растекся по креслу и ждал доклада от заинструктированного до безобразия верхнего вахтенного. Периодически он его взбадривал: - На верхушке! - Есть! - Ближе к "каштану". - Есть. - Ты там не спи. - Есть. - И смотри мне там. - Есть. - А то я тебе... - Есть. - Матку выверну. - Есть. Маршал появился внезапно, как гром с ясного неба. Маршал был без свиты. Может быть, в результате старости он заблудился, так сказать отбился от стаи, а может, это был ловкий инспекторский ход - сейчас уже никто не знает. Вахтенный, повернувшись от "каштана", в который он только что доложил, что он бдит, вдруг увидел маршала так близко, в полуметре, что потерял голос и подавился слюной; его просто заклинило. Он превратился в мумию царя Гороха и пропустил маршала, никому об этом не доложив. Леха, увидев маршала, сообразил, что, прикинувшись дурнем, можно прямо здесь же, на пирсе, договориться об увольнении в запас, поэтому он тут же оказался у маршала за спиной. В рубку по трапу маршал поднялся без посторонней помощи, но перед верхним рубочным люком он замешкался: увидел простынь, затоптался, обернулся, ища глазами поддержку, и натолкнулся на Леху. Тот сиял. - Товарищ, э-э... Леха был в рабочем платье и без погон, поэтому маршал никак не мог его назвать. - Товарищ, э-э... а как здесь внутрь влезают? Это "влезают" решило все. - Очень просто, - сказал Леха, - делайте, как я. С этими словами он скинул отмаркированные ботинки, ступил в носках на чистую простынь, нагнулся и на четвереньках полез вниз головой, перебирая по трапу руками и ногами. Маршал изумился и сначала засомневался, но все происходило так быстро, ловко, а главное легко, что он тоже снял туфли, встал на белую простынь, потом на четвереньки... Центральный почувствовал какое-то движение, какую-то возню в люке, шум, сопенье, кряхтенье, но отреагировать не успел. У среза люка вдруг показался Леха вниз головой, он подмигнул и сказал: - Чего вы щас увидите... - спрыгнул в носках и пропал. - Ну-ка, глянь, чего там, - сказал дежурный вахтенному центрального поста. Тот впорхнул в люк и тут же голова к голове столкнулся с маршалом. Матрос увидел красное лицо, налитые глаза и погоны и все это вверх ногами, то есть вниз головой... Матрос видел многое, привык ко всему, но чтоб маршал и вверх ногами - этого он не выдержал, он скользнул вниз по поручням и (ни слова дежурному) исчез из центрального со скоростью вихря. Маршал, увидев, что человек только что был, а потом куда-то упал, от неожиданности разжал руки и улетел вслед за "человеком". Дежурный в этот момент как раз шагнул в район люка, и маршал вывалился перед ним сырым мешком. Дежурный, увидев маршала перед собой в виде огромной серой кучи, потерял разум и, вместо того чтобы как-то его собрать и помочь, доложил ему, оглохшему от падения колом, что, мол, все в порядке за время вашего отсутствия. - Я ему ничего не сделаю, - волновался маршал, вспоминая, когда уже всех нашли, пересчитали и построили в одну шеренгу, - я ему в глаза посмотреть хочу. И что это у вас за экземпляры? - Товарищ маршал! - старался командир. - Не могу даже предположить, что это был наш офицер! У нас все были на месте. Никто не отлучался. Но у нас с завода все еще приходят и работают, может, он оттуда? А вы, значит, не помните, товарищ маршал, какой он из себя был? - Да как вам сказать, - погружался в видения маршал, - черный такой... или подождите, не черный... - У нас все черные, товарищ маршал! - А, вот, молодой такой, сорока еще нет. - У нас всем сорока еще нет, товарищ маршал. Леху вычислили и уволили в запас через неделю. На семьдесят процентов пенсии. Его рассчитали, как получившего заболевание в период службы.

О НАУКЕ

Как у нас на флоте появляется наука? Наука у нас на флоте появляется всегда внезапно и непосредственно перед самым отходом, только нам отчаливать - а она тут как тут. Приезжает какой-нибудь ученый, бледный, с ящиком, подходит он к лодке и спрашивает у верхнего вахтенного: - Можно, мой ящичек у вас здесь постоит? Вахтенный жмет плечами и говорит: - Ставьте... Ученый ставит ящик рядом с вахтенным, а сам подходит к нашему переговорному устройству - "каштану" - и запрашивает у нашего центрального поста "добро" спуститься вниз, чтоб найти кого-нибудь для передачи ему этого заветного ящика, а в ящике - уникальный прибор (пять штук на Союз), который должен пойти в автономку. Пока ученый спускается вниз и ищет, кому передать уникальный ящик, вахтенные меняются, и новый вахтенный уже воспринимает ящик как что-то навсегда данное и принадлежащее пирсу. Первый вахтенный спускается вниз, а наверху появляется старпом. - Это что? - спрашивает старпом у нового вахтенного, тыкая в ящик. - Это?.. - вахтенный смотрит на ящик детскими глазами центра России. - Да, да, это что? - Это?.. - Это, это, - начинает проявлять нетерпенье старпом, - что это?! - Это?.. - задумчиво спрашивает вахтенный и изучающе смотрит на ящик. И тут старпом орет, потому что вся сырая масса грубых переживаний предпоходовой скачки, вся эта куча влажная тревог и волнений, весь этот груз последних дней, лежащий мохнатым комелем на отвислых плечах старпома, от этих неторопливых раздумий вахтенного вмиг ломает самую тонкую вещь на свете - хрупкий хребет старпомовского терпения. - И-я-я! С-п-р-а-ш-и-в-а-ю, ч-т-о э-т-о з-а я-щ-и-к! - орет старпом, дергаясь совершенно всеми своими конечностями. Вахтенный тут же пугается, лишается лица, языка, стыда и совести и стоит бестолочью. В глазах у него мертвенный ужас. Теперь из него ничего не выколотить. А старпом фонтанирует, не остановить; он кричит, что Родина нарожала идиотов, и что все эти идиоты заполнили ему корабль по крейсерскую ватерлинию, и что у этих идиотов под носом можно мину подложить или что-нибудь им самим (идиотам) ампутировать, а они даже не шевельнутся, и что при необходимости можно даже самих этих идиотов выкрасть, завернув в во влажную ветошь. - Тьма египетская! - орет старпом. - Чего ж тебя самого еще не завернули?! Чего тебя не украли еще, изумление?! Потом он бьет несколько раз по ящику ногой и затем, схватив двух моряков, говорит им: - Ну-ка, взяли эту хреновину и задвинули ее так, чтоб я ее больше никогда не видел! Моряки берут (эту хреновину) и в соответствии о инструктажем задвигают: оттаскивают на торец пирса и - раз-два-три ("Тяжелая, гадость") - размахнувшись, бросают ее в воду. А потом сколько возвышенной человеческой грусти, сколько остановившейся печали движения начинает наблюдаться на лице у того ученого, который вылез, наконец, за своим ящиком. Силы моего мазка не хватает, чтоб описать эту боль человеческую и трагедию. Скажем, как классики: "Птица скорби Симург распластала над ним свои крылья!"

ВАРЕНЫЙ ЗАМ

Зама мы называли "Мардановым через "а". Как только он появился у нас на экипаже, мы - командиры боевых частей - утвердили им планы политико-воспитательной работы. Все написали: "Утверждаю, Морданов". Через "о". - Я - Марданов через "а", - объявил он нам, и мы тогда впервые услышали его голос. То был голос вконец изнасилованной и обессилевшей весенней телки. Когда он сидел в аэропорту города Симферополя, где человек пятьсот мечтало вслух улететь и составляло по этому поводу какие-то списки, он двое суток ходил вокруг этой безумной толпы, периодически подпрыгивал, чтоб заглянуть, и кричал при этом криком коростеля: - Посмотрите! Там Марданов через "а" есть?.. Инженер неискушенных душ. Он познал нужду на Черном флоте, был основательно истоптан жизнью и людьми, имел троих детей и любил слово "нищета". - Нищета там, - говорил он про Черноморский флот, и нам тут же вспоминались подворотни Манхеттена. У него был большой узкий рот, крупные уши, зачеркнутая морщинами шея и тусклый взгляд уснувшего карася. Мы его еще ласково называли Мардан Марданычем и "Подарком из Африки". Он у нас тяготел к наглядной агитации, соцсоревнованию и ко всему сельскому: сбор колосовых приводил его в судорожное возбуждение. - Наш зернобобовый! - изрекали в его сторону корабельные негодяи, а матросы называли его Мухомором, потому что рядом с ним не хотелось жить. Он любил повторять: "Нас никто не поймет" - и обладал вредной привычкой общаться с личным составом. - Ну, как наши дела? - произносил он перед общением замогильным голосом восставшей совести, от которого живот начинал чесаться, по спине шла крупная гусиная кожа, а руки сами начинали бегать и хватать сзади что попало. Хотелось тут же переделать все дела. Однажды мы его сварили. Вам, конечно же, будет интересно узнать, как мы его сварили. А вот как. - Ну, как наши дела? - втиснулся он как-то к нам на боевой пост. Входил он всегда так медленно и так бурлачно, как будто за ним сзади тянулся бронированный хвост. В этот момент наши дела шли следующим образом: киловаттным кипятильником у нас кипятилось три литра воды в стеклянной банке. Банка кипела, как на вулкане. Чай мы заваривали. - Ну, как... Дальше мы не слышали, мы наблюдали: он запутался рукавом в нагревателе и поволок его вместе с банкой за собой. Мы: я и мой мичман - мастер военного дела - проследили зачарованно их - его и банки - последний путь. - ...наши дела... - закончил он и сел; банка опрокинулась, и три литра кипятка вылилось ему за шиворот. Его будто подняли. Первый раз в жизни я видел вареного зама: он взлетел вверх, стукнулся об потолок и заорал как необразованный, как будто нигде до этого не учился, - и я понял, как орали дикие печенеги, когда Владимир-Солнышко поливал их кипящей смолой. Слаба у нас индивидуальная подготовка! Слаба. Не готовы замы к кипятку. Не готовы. И к чему их только готовят? Наконец, мы очнулись и бросились на помощь. Я зачем-то схватил зама за руки, а мой мичман - мастер военного дела - кричал: "Ой! Ой!" - и хлопал его зачем-то руками по спине. Тушил, наверное. - Беги за подсолнечным маслом! - заорал я мичману. Тот бросил зама и с воплями: "Сварили! Сварили!" - умчался на камбуз. Там у нас служили наши штатные мерзавцы. - Насмерть?! - спросили они быстро. Им хотелось насмерть. Мой мичман выпил у них от волнения воду из того лагуна, где мыли картошку, и сказал: "Не знаю". За то, что он "не знает", ему налили полный стакан. Мы раздели зама и начали лечить его бедное тело. Он дрожал всей кожей и исторгал героические крики. Однако и проняло же его! Мда-а. А проняло его от самой шеи до самых ягодиц и двумя ручьями затекло ниже пояса вперед и там спереди - ха-ха - все тоже обработало! Спасло его только то, что при +28С в отсеке он вместо нижнего белья носил шерстяной костюм. Своя шерсть у него вылезла чуть позже - через неделю. Кожа, та тоже слезла, а там, где двумя ручьями затекло, там - ха-ха - снималось, как обертка с сосиски, то есть частично вместе с сосиской. - Ну, как наши дела? - вполз он к нам на боевой пост осторожненько через две недели, живой. - Воду не кипятите?..

КУВАЛДОМЕТР

- Смирно! - Вольно! В центральный пост атомного ракетоносца, ставший тесным от собранных командиров боевых частей, решительно врывается комдив, на его пути все расступаются. Подводная лодка сдает задачу номер два. Море, подводное положение, командиры и начальники собраны на разбор задачи, сейчас будет раздача слонов и пряников. Комдив - сын героя. Про него говорят: "Сын героя - сам герой!" Поджарый, нервный, быстрый, злющий, "хамло трамвайное". Когда он вызывает к себе подчиненных, у тех начинается приступ трусости. "Разрешите?" - открывают они дверь каюты комдива; открывают, но не переступают, потому что навстречу может полететь бронзовая пепельница и в это время самое главное - быстро закрыть дверь; пепельница врезается в нее, как ядро, теперь можно открывать - теперь ничего не прилетит. Комдив кидается, потому что "сын героя". - Та-ак! Все собраны? - комдив не в духе, он резко поворачивается на каблуках и охватывает всех быстрым, злым взглядом. - Товарищ комдив! - к нему протискивается штурман с каким-то журналом. - Вот! Комдив смотрит в журнал, багровеет и орет: - Вы что? Опупели?! Чем вы думаете? Головой? Жопой? Турецким седлом?! После этого он бросает журнал штурману в рожу. Рожа у штурмана большая, и сам он большой, не промахнешься; журнал не закрывает ее даже наполовину: стукается и отлетает. Штурман, отшатнувшись, столбенеет, "опупел", но ровно на одну секунду, потом происходит непредвиденное, потом происходит свист, и комдив, "сын героя", получив в лобешник (в лоб, значить) штурманским кувалдометром (кулачком, значить), взлетает в воздух и падает в командирское кресло, и кресло при этом разваливается: отваливается спинка и подлокотник. Оцепенело. Комдив лежит... с ангельским выражением... с остановившимися открытыми глазами... смотрит в потолок... рот полуоткрыт... "Буль, буль, буль", - за бортом булькает дырявая цистерна главного балласта... Ти-хо, как перед отпеванием; все стоят, молчат, смотрят, до того потерялись, что даже глаза комдиву закрыть некому; тяжко... Но вот лицо у комдива вдруг шевельнулось, дрогнуло, покосилось, где-то у уха пробежала судорога, глаза затеплели, получился первый вдох, который сразу срезонировал в окружающих: они тоже вдыхают; покашливает зам: горло перехватило. Комдив медленно приподнимается, осторожно садится, бережно берет лицо в ладони, подержал, трет лицо, говорит: "Мда-а-а...", думает, после чего находит глазами командира и говорит: "Доклад переносится на 21 час... помогите мне...", - и ему, некогда такому поджарому и быстрому, помогают, под руки, остальные провожают взглядами. На трапе он чуть-чуть шумно не поскользнулся: все вздрагивают, дергают головами, наконец он исчезает; командование корабля, не подав ни одной команды, тоже; офицеры, постояв для приличия секунду-другую, расходятся по одному; наступает мирная, сельская тишина... Нет-нет-нет, штурману ничего не было, и задача была сдана с оценкой "хорошо".

АРТЮХА

Северная Атлантика. 8.20. - по корабельному времени. На вахте третья боевая смена. Подводное положение. Вот он, центральный пост - кладезь ума и сообразительности. Сердце корабля. Командирское кресло в самой середине (сердца), в нем - бездыханное тело. Командир. Утром особенно сильны муки; промаявшись в каюте, но так и не сомкнув глаз, командир тут же теряет сознание, едва его чувствительные центры (самые чувствительные) ощутят под собой кресло; съеженный, скукоженный, свернутый, как зародыш, едино-начальник (над ним только Бог)! Командира по мелочам не беспокоят. Пока он спит, служить в центральном можно; боцман дремлет на рулях: глаза закрываются, под веками бегают зрачки; спит; насмотрелся фильмов, старый козел, ни одного не пропустит. Вахтенный офицер наклоняется к нему: "Бо-ц-ма-ан... Гав-ри-лыч..." - "Да-да-да..." - говорит Гаврилыч и опять засыпает. Но зато он чувствует лодку до десятых долей градуса. Вахтенный механик бубнит что-то, уткнувшись в конспект; инженер-вычислитель, покосившись на командира, осторожно дергает акустиков раньше времени с докладом: "А-ку-с-ти-ки..."; те понимают, что раз дернули заранее, значит командир спит, и, чтоб не будить "зверя", шепотом докладывают: "Го-ри-зо-нт чи-с-т..." В боковом ответвлении центрального поста, справа по борту, рядом со своими клапанами, за пультом сидит старшина команды трюмных мичман Артюха, по кличке Леший, - маленький, плешивый, паршивый; редкие перья волос разлетелись в разные стороны, в них - пух от подушки: прямо с койки на защиту Родины, на физиономии - рубцы и полосы. В каждом отсеке есть свой юродивый. Артюха - юродивый центрального поста. Юродивый - это тот, кому можно говорить все, что хочется, за человека его все равно не считают, а поскольку выходки его выходят за грань наказуемости и нормальности, то они веселят народ. А народ сейчас спит. Дремлет народ. Артюха начинает устраиваться, зевает, раздирая скулы: ай-ай-ой, черт... Нет, нужно встряхнуться, к кому бы привязаться? Артюха не жалеет никого, даже командира БЧ-5. Ага, вот и он, легок на помине (в центральный входит мех), проживет лет сто, хоть на вид этому зайцу лет триста. Бэчепятый входит осторожно, чтоб не загреметь, и сгоняет вахтенного инженер-механика с нагретого места: "Иди, займись компрессорами"; сев, бэчепятый с минуту смотрит тупо, седой как лунь болотный, сип белоголовый, под веками - куски набрякшей кожи, оттяни - так и останется висеть, как у больного холерой. И ни одна холера его не берет. Артюха подглядывает за бэчепятым. Тот моментами роняет голову на грудь: хронический недосып, поражен, поражен, бродяга. Вчера эта тоскливая лошадь командовала аварийной тревогой, пустяковое возгорание, но трус! мать моя орденоносная, кромешный! Бегал, орал, махал, кусал, обрывал "каштан". Все носились бестолковые, от неразберихи запросто могли и утонуть. Не приходя в сознание, бэчепятый принимает доклады из отсеков, подбородок его покоится на груди, глаза закрыты, волосы разметаны, только руки наощупь переключают "каштан". Спит. - Товарищ капитан второго ранга, - вырывается у Артюхи. Когда его "заносит", он и сам удивляется тому, что говорит: - Товарищ капитан второго ранга, а я знаю, почему вы такой седой. - А? - просыпается механик. - Что? А? Седой? Ну? - С интересом: - Отчего? - А... от трусости... Бэчепятый, проснувшись окончательно, багровеет, наливаясь витаминным соком; инерционность у него огромная. Наконец: - Артюха! - верещит он. - Артюха!.. - А чего? - говорит тот. - Я ничего... Я читал... в "Химии и жизни"... Артюха мгновенно становится дураком, лупоглазит, все просыпаются и уже давятся от смеха. - Артюха! - верещит бэчепятый, все-таки долго у него в организме идут процессы. - Со-ба-ка... - Мы-ы-ы... - от визга механика просыпается командир; он открывает глаза - в них туман новорожденного. Бэчепятый резво оборачивается к нему, смотрит испуганно, напряженно, с тоскливой надеждой, только бы не разбудить, а то... - Ы-ы-ы... - командир закрывает глаза, морщится, страдает в истоме, жует причмокивая, брови его вдруг хмурятся грозно-грозно. Бэчепятый смотрит зачарованно, смотрит-смотрит, оторвав зад от стула, в испарине привстав. Лоб у командира разглаживается, застывает, коченеет, закоченел. Фу! Бэчепятый садится, плечи у него опускаются, он поворачивается и снова видит Артюху, про которого он уже успел забыть, у того вид деревенского дурня. - В!О!Н! В-о-н от-сю-да!!! А начальника твоего сюда, сюда, мама ваша лошадь, сюда! - шипит механик. Артюха исчезает. Центральный после его выходки - бодрый, как после кофе: боцман на рулях, инженер - на карте, вахтенный офицер - во главе торчит, бэчепятый, поскуливая, ждет Артюхина начальника, командир - без чувств, корабль плывет - все при деле.

КИСЛОРОД

- Химик! В качестве чего вы служите на флоте? В качестве мяса?! Автономка. Четвертые сутки. Командир вызвал меня в центральный, и теперь мы общаемся. - Где воздух, химик? - Тык, товарищ командир, - развожу я руками, - пошло же сто сорок человек. Я проверил по аттестатам. А установка... (и далее скучнейший расчет) а установка... (цифры, цифры, а в конце) ...и больше не может. Вот, товарищ командир. - Что вы мне тут арифметику... суете?! Где воздух, я вас спрашиваю? Я задыхаюсь. Везде по 19% кислорода. Вы что, очумели? Четвертые сутки похода, не успели от базы оторваться, а у вас уже нет кислорода. А что же дальше будет? Нет у вас кислорода, носите его в мешке! Что же нам, зажать нос и жопу и не дышать, пока у вас кислород не появится?! - Тык... товарищ командир... я же докладывал, что в автономку можно взять только сто двадцать человек... - Не знаю! Я! Все! Идите! Если через полчаса не будет по всем отсекам по двадцать с половиной процентов, выверну мехом внутрь! Идите, вам говорят! Хватит сопли жевать! Скользя по трапу, я про себя облегчал душу и спускал пары: - Ну, пещера! Ну, воще! Терракотова бездна! Старый гофрированный... коз-зел! Кто управляет флотом? Двоечники! Короли паркета! Скопище утраченных иллюзий! Убежище умственной оскопленности! Кладбище тухлых бифштексов! Бар-раны!.. Зайдя на пост, я заорал мичману: - Идиоты! Имя вам - легион! Ходячие междометия. Кислород ему рожай! Понаберут на флот! Сейчас встану в позу генератора, лузой кверху, и буду рожать! Вдохнув в себя воздух и успокоившись, я оказал мичману: - Ладно, давай, пройдись по отсекам. Подкрути там газоанализаторы. Много не надо. Сделаешь по двадцать с половиной. - Товарищ командир, - доложил я через полчаса, - везде стало по двадцать с половиной процентов кислорода. - Ну вот! - сказал командир весело. - И дышится, сразу полегчало. Я же каждый процент шкуркой чувствую. Химик! Вот вас пока не напялишь... на глобус... вы же работать не будете... - Есть, - сказал я, - прошу разрешения. - Повернулся и вышел. А выходя, подумал: "Полегчало ему. Хе-х, птеродактиль!"

КАЮТ-КОМПАНИЯ

Северная Атлантика. Четыре часа утра по корабельному времени. Кают-компания второго отсека подводной лодки, которая за исключительные акустические достижения прозвана "ревущей коровой". Подводное положение. Завтрак первой боевой смены - самое веселое время на корабле: анекдоты, флотские истории, что называется "травля". Смех в это время способен поднять с койки даже объевшегося таблеток зама (его дверь выходит в кают-компанию), и тогда в дверном проеме появляется лохматая голова: "Неужели потише нельзя? люди же спят!" "Люди" - это он и есть, замполит, остальные на вахте, правда, в каюте рядом еще спит торпедист, но, во-первых, торпедиста никогда не добудишься, и, во-вторых, торпедист - это еще не "люди". Смех в кают-компании. Акустики жалуются, что смех в кают-компании мешает им слушать горизонт. Флотский смех. Флот можно лишить спирта, но флот нельзя лишить смеха. - Видишь ли, Шура, - Яснов, старый капитан третьего ранга, делает паузу, для того чтобы вручить вестовому стакан, показать знаком - "Налей", возвращается к молодому лейтенанту. (Кроме лейтенанта за столом еще четверо. Все уже кашляют от смеха и шикают друг на друга: "Зама не разбуди".) - Кстати, однажды вот так даю вестовому стакан, был у нас такой Ведров, и говорю ему: "Плесни водички". Я имел в виду чай, разумеется; ну, он мне и плеснул... воды из-под крана. Конкретней выражайте свои желания в общении с нашим любимым личным составом! Хорошо еще, что не сказал: "Плесни помои", - кофе, разумеется. Личный состав должен быть тупой и решительный, исполнительный до безобразия и доведенный в этом безобразии до автоматизма. Жизнь наша, Шура, коротка и обкакана, как детская распашонка, основной лозунг момента - спешите жить, Шура, спешите чувствовать, смеяться. Смешливые встречаются только на флоте, в остальных местах их уже перестреляли. Но если нас на флоте перестрелять, то кто же тогда будет служить в антисанитарных условиях? Как вам уже известно, Шура, чтобы смеяться на флоте, надо прежде всего знать, что же предусмотрено по этому поводу в правилах хорошего тона. А в правилах хорошего тона предусмотрены анекдоты о начальстве. О том самом начальстве, что ближе к твоему телу, естественно. Но! О командирах и покойниках плохо не говорят. Старпом? Анатолий Иванович - Божий человек. То есть человек, уже обиженный Богом, а это тема печальная. Помощник - мелочь скользкая, лишенная с детства лица, недостойная ни юмора, ни аллегорий. Остается, сам понимаешь, только зам - боевой замполит. Сколько их было, Шура, пузатых и ответственных, за мои пятнадцать лет безупречной службы. За это время я вообще поменял кучу начальства: пять командиров, двух старпомов, семь замов и помощников без числа. Кстати говоря, Шура, сейчас как раз не вредно проверить, закатилось ли наше "солнце" (кивок на дверь зама), греет ли оно в этот момент о подушку свой юфтевый затылок, не прилипло ли оно ушами к переборке? А то, сам понимаешь, как бы не оболгать себя! Не хочется потом стоять под этой самой дверью и сжимать до пота конспект первоисточников. "Солнце" вообще-то с вечера должно было нажраться таблеток, но на всякий случай глянь, пожалуйста. (Лейтенант поднимается, бесшумно подходит к замовской двери, нагибается и смотрит в замочную скважину, потом он осторожненько открывает дверь и заглядывает внутрь. Зам спит на коечке не раздеваясь.) Умер? Я так и думал. Свершилось! Я присутствовал, когда он клянчил у доктора эти таблетки. Выклянчил и съел сразу пять штук. Док чуть не рехнулся. Одна такая таблетка находит в организме мозг и убивает его в секунду. А впятером они найдут мозг, даже если он провалился в жопу. Ох уж эти замполиты! Заявление зама в "каштан" вахтенному офицеру: "Передайте по кораблю: на политинформацию опаздывает только офицерье!" Замполиты! Люблю я это сословие. Кстати о бабочках: нельзя, Шура, подглядывать в дырочку. Один зам жил на корабле через переборку с командиром БЧ-5 и все время за ним следил: просверлил в переборочке дырочку и все время подглядывал. Интересовался, кулема, пьет бэчэпятый или не пьет. А бэчэпятый тот был старый-старый и с лица тупой. И вот однажды, выпив стакан и крякнув, заметил тот бэчэпятый в той дырочке глазик. Взял он со стола карандашик и ткнул его в дырочку. Говорят, зам выл до конца автономки. Партийно-политическая работа была завалена на корню, а глаз ему не вставил даже Филатов. Так вот, Шура, у нас сейчас будет не просто мелкий треп, у нас будет рассказ. А у каждого рассказа должен быть свой маленький эпиграф. Не будем, конечно, в качестве эпиграфа использовать изречение того командира БЧ-5. Он сказал: "Был бы человек, а то зам!" Его уволили в запас за дискредитацию высокого офицерского звания. Кстати, отгадай загадку: чем те комиссары отличаются от этих замполитов? Сдаешься? Те получали в первую очередь пулю, - пулю, Шура, а эти - квартиру. А надводники говорят: "Корабль без зама - все равно что деревня без дурачка". Люблю я это сословие. Пусть эта фраза и будет нашим эпиграфом. Итак... Пришел к нам молодой, цветущий зам. В замах всего семь лет, из них три года в каких-то комсомольцах, где его никто не видел. (Я как-то говорю нашему дивизионному дурню - комсомольскому вожаку: дай, говорю, твое фото, я тебя в кубрике повешу, чтоб народ знал, кто его официально зовет и ведет.) Ну так вот, пришел к нам этот зам, и на груди у него горит "бухарская звезда" - орден "За службу Родине". Мы с рыжим штурманом сразу же заметили у нашего юного зама этот орден. Для рыжего это был вообще большой удар. Он как уставился заму на грудь, вылупился, задышал. Чувствую, назревает у него неприличный вопрос. Сейчас ляпнет. Решаю разрядить обстановку и говорю: "Александр Сергеич! (Зама звали - как Пушкина.) Я вас бесконечно уважаю, но вот штурман (рыжий смотрит на меня изумленно) интересуется, как это надо так служить Родине, чтоб получить от нее вот такую красивую звезду? А то у нас с ним на двоих тридцать семь календарей на "железе" и только тридцать неснятых дисциплинарных взысканий! И все! Больше никаких наград". Зам чего-то жует и исчезает. А потом он нам рассказал, как такими орденами награждают. Я, говорит, служил на "дизелях", и был у нас там мичман Дед. И служил тот Дед на "дизелях" еще с войны, лет тридцать календарных. И решили мы его перед уходом на пенсию орденом Красной Звезды наградить. Десять раз нам представление возвращали: то вставьте, что он конспектирует первоисточники, то укажите, как он относится к пьянству. (А как человек может относиться к пьянству, етишкин водопровод, тридцать лет на "железе": конечно же, положительно, то есть отрицательно.) Потом возвращают: вставьте, как он изучает пленум. В общем, родили мы, говорит, то представление, послали, вздохнули - и ни гу-гу! Я, говорит, справлялся потом - перехватили орден. "Как это "перехватили"?" - спрашиваем мы, глупые. "А так, - говорит, - выделяют по разнарядке пять орденов, ну и политуправление их все себе перехватывает. У них пять лет прослужил - Красная Звезда, еще пять лет - Боевого Красного Знамени, а если еще пять лет протянул и не выгнали - орден Ленина". Все наши онемели. "Александр Сергеич, - говорю я тут, потому что мне терять нечего, - что же вы тут такое говорите? Вы же только что сказали, что политуправление, которое у нас висит отнюдь не в гальюне, ордена ворует! А ваша "бухарская звезда" из той же кучи?" Зам, бедный, становится медный, потеет и пахнет противно. Он мне потом все пытался прошить политически незрелые высказывания. А чего тут незрелого, не понимаю? Что вижу, то пою. Моя жена как-то тоже увидела на заме то ритуальное украшение, увидела и говорит мне: "А почему у тебя нет такого ордена?" Ну, чисто женский вопрос! Я ей терпеливо объяснил, что замы служат Родине неизмеримо лучше. Ближе они. К Родине. Вот если представить Родину в виде огромного холма, то она со всех сторон будет окружена замами. А потом думаю: вот ужас-то! Родина-то окружена замами! Отечество-то в опасности! И еще нашего зама раздражали мои выступления на партсобрании. Я как выступлю! Ярко! Так партсобрание меняет тему и начинает мне отвечать. Сочно. Особенно зам с командиром. Так и рвут друг у друга трибуну. Так и рвут. И сплошные синюшные слюни кругом. А потом я замолкаю года на полтора. Сижу на партсобрании тихо, мирно, как все нормальные люди, сплю, никуда не лезу, а зама одинаково раздражала и моя болтливость, и моя молчаливость. Все угадывал в ней многозначительность. "А почему вы не выступаете? Вас что, тема собрания не волнует?" А я ему на это: "У нас, - говорю, - темы повторяются с удручающей периодичностью. Это она вам интересна, потому что рассчитана на сменность личного состава. А я - бессменный, поймите, бес-смен-ный! Вы у нас пятый зам, а я на "железе" торчу больше, чем вы прожили в сумме в льготном исчислении, и скоро совсем здесь подохну от повышения ответственности и слышал ее, вашу тему, уже пять раз, и пять раз она волновала меня до истерики, а потом - все, как отрезало, отхохотались!" А как я ему зачет по гимну сдавал? Это была моя лебединая песня. Я потом когда рассказывал людям, у меня люди заходились в икоте. Решил однажды зам принять у нас зачет по гимну. (Он у нас, у командиров боевых частей, еще ежедневно носки проверял, сукин кот. "Командирам боевых частей построиться в малом коридоре! Командиры боевых частей, ногу на носок ставь! Показать носки!" И я знал, что если у меня носки черные или. синие, значит я служу хорошо и в тумбочке у меня порядок, а если у меня носки красные или белые, то служу я плохо и в тумбочке у меня бардак. То есть критериально мог в любой момент оценить свою службу.) И тут - гимн! Напросился я первым сдавать. Зашел к заму, встал по стойке "смирно" и запел, а зам сидит, утомленный, и говорит: петь не надо, расскажите словами. Не могу, говорю, это ж гимн! Могу только петь и только по стойке "смирно". Пою дальше - зам сидит. Спел я куплет и говорю ему: "Александр Сергеич, это гимн, а не "Растаял в дурацком тумане Рыбачий...", неудобно, я пою - вы сидите". Пришлось заму встать и принять строевую стойку. Он слегка подзабыл это дело, но мы ему напомнили. А одно время у нас в замах прозябал один такой старый-старый и плешивый. Он все ходил по подводной лодке и боялся за свое драгоценное здоровье. Однажды он меня до того утомил своим внешним видом, что я сказал ему: "Сергей Сергеич, да на вас лица нет! Что с вами? Как вы себя чувствуете?" (Я не стал ему, конечно, говорить, что у него своего лица никогда и не было.) "Да?!" - сказал он и заковылял к доктору. Надо вам сказать, что этот зам родился у нас только с одним полушарием головного мозга, и причем сделал он это в тот переломный период Второй мировой войны, когда еще было не ясно, то ли мы отступаем, то ли уже победили. Он был такой маленький, высохший и воспринимал только девизы соцсоревнования, да и те с какой-то мазохистской радостью. Ну и какой-нибудь не очень крупный лозунг мог уцепиться у него за извилину. Вползает он к доку и с пришибленной улыбкой объясняет: что-то, мол, плохо себя чувствую. А доктор у нас в то время служил глупый-преглупый. Бывало, посмотришь на него, и становится ясно, что еще в зародыше, еще в эмбриональном состоянии было рассчитано, что родится дурак, с пролежнем вместо мозга. Мысль, зародившись, бежала у него по позвоночному столбу резво вверх, бежала-торопилась со скоростью шесть метров в секунду и, добежав до того места, где у всех остальных начинается мозг и личность, стряхивалась, запыхавшись, с последнего нервного окончания в кромешную темень. Какой-то период он даже подвизался на ниве урологии - дергал камни из почек. Это когда с помощью такой тоненькой проволочки делается такая маленькая петелечка. Потом эта петелечка просовывается в мочевой канал, там, как лассо, накидывается на камень, я с криком - ки-ия! - выдирается... камень. Испанские сапоги по сравнению с этим делом выглядят как мягкие домашние тапочки. Вот такого дали нам доктора-орла. Если он чего и разрезал у человека, то одновременно изучал это дело по описаниям. Разрежет и сравнит с картинкой. В то время когда к нему вполз зам, док уже досконально изучил человеческое сердце: зубцы, кривые и прочие сердечные рубцы. Трезвея от восторга, он уложил холодеющего зама на лопатки, приспособил картограф, утыкал зама мокрыми датчиками и торжественно нажал на клавиш, сказав предварительно заму: "Практика - критерий истины!" Зам лежал и смотрел на него, как эскимос на чемодан, замерев в немом крике. Та-та-та - вышла лента. "Видите?" - ткнул док зама носом в ленту. Зам сунул свой нос и ничего не увидел. "Вот этот зубок", - любовался док. "Чего там? - навострил уши зам, приподнимаясь на локте, - чего? А?" - "А это... предынфарктное состояние. Все, Сергей Сергеич, финиш". Шлеп - и зама нет. Без сознания. Пришел в себя через сутки. Неделю не вставал; проложив ухо к груди, слушал себя изнутри. А ты знаешь, Шура, что раньше у замов было трехгодичное высшее образование. На первом курсе они изучали основы марксистско-ленинской философии и историю КПСС, на втором - какую-то муть гальваническую и игры и танцы народов мира, с практической отработкой и зачетом (представь себе зама, танцующего на столе зачетный танец индийских танцовщиц: на ногах обручи, и та-та-та - босыми ножками), а на третьем курсе - плакаты, боевые листки и шестнадцатимиллиметровый проекционный аппарат. Целый год - аппарат, потом - госэкзамены. Кстати об экзамене; в учебном центре является такой замполит с укороченным образованием на экзамен. Раньше они сдавали экзамены по устройству корабля наравне со всеми. Это теперь не поймешь что, а раньше зам должен был знать "железо". Может, замучились их обучать? И вот попадается ему устройство первого контура: название, состав и так далее. А он уставился на преподавателя, как бык на молоток. По роже видно, что в мозгу один косинус фи, да и тот вдоль линии нулевого меридиана. Взял он билет и забубнил: "Я знаю устройство клапана". "Очень хорошо, - говорит преподаватель, - отвечайте первый контур". А тот ему: "Я знаю устройство клапана". - "Ну при чем здесь клапан?!" - не выдерживает преподаватель. В общем, зама выгоняют, ставят ему два шара, а на следующий день преподавателя вызывают в политотдел. Там он психует, орет, бегает, полощет руками по кустам: "Да! Он! Вообще! Ничего! Не знает!" "Как это, - говорят в политотделе, - он же знает устройство клапана?!" И вот такие ребята-октябрята, Шура, нами руководят и ведут нас, и куда они нас приведут со своим трехклассным образованием - одному Богу известно. Запускают к нам как-то на экипаж очередного зама. Чудо очередное. Пе-хо-та ужасная! Зеленый, как три рубля. Запускают его к нам, и он в первый же день напарывается у нас на обелиск. Ты ведь знаешь этот памятник нашей бестолковости: установили на берегу куски корпуса и рубки, которые должны были изображать монумент. (Памятники нам нужны? Нужны! Ну, вот - дешево и сердито.) Ну, и снегом это творение отечественного вдохновения слегка занесло. В общем, море, лед, мгла, рубка торчит - вот такая героика будней, - и тут наш новый чудесный зам идет мимо и спрашивает: "А чего это корпус у лодки не обметается и вахта на ней не несется?" С трудом поняли, что он хочет сказать. Узнали и объяснили ему, сирому, что лодка, она в пятьдесят раз больше и так далеко она на берег не выползает. Не выползает она! Ну, полный корпус, Шура! Ну, так же нельзя! Зам, конечно же, нужен для оболванивания масс, но не с другой же планеты! А третий дивизион у нас в то время был полностью набран из ублюдков. Они, собаки, повадились переключать ВВД как раз в то время, когда замовская задница замаячит в переборке. Перемычка в третьем как раз над переборкой висит. Ну, и звук от этого дела такой, как будто у тебя гранату над головой рвут. Зам падает пузом на палубу и ползет по-пластунски. А трюмные, сволочи, кричат ему сверху: "Воздух! Воздух!" Раз пятнадцать ползал и каждый раз приходил в центральный, и командир третьего дивизиона с глупым видом объяснял ему, что ВВД - это воздух высокого давления, что засунут этот воздух в баллоны, что баллоны соединены перемычкой и что, если переключать ту перемычку, то нужно держаться от нее подальше, чтоб штаны были посуше. Как-то заблудился он в пятом. Перелезает из четвертого в пятый и идет решительно по аналогии. Он решил, что все переборки во всех отсеках должны быть на одном уровне. Идет он, идет и упирается башкой недоделанной в дверь выгородки преобразователей. Открыл, вошел, а там вроде перьспектива, перьспектива и теряется. Зам удивляется, чего это отсек стал такой узкий, но протискивается. Решительный был и бесповоротный. Допротискивался. Чуть не застрял. И лодка кончилась. Вот трагедия! "Как это кончилась?! - подумал зам. - А где же еще пять отсеков?" Выходит он из выгородки задумчивый и медленно движется до переборки в четвертый; садится в открытой переборочной двери и думает: "Не может быть!" Опять, решительный, шмыг в пятый, дверь выгородки на себя, шась - лодка кончилась, и опять медленно в четвертый, а по дороге думает напряженно, аж тихо тарахтит. А вахтенный пятого с верхней палубы через люк свесил голову, наблюдает замовские телодвижения и говорит: "Товарищ капитан третьего ранга, может, вы в шестой хотите пройти?" Недоделанный задирает свою башку, и тут долгое - "Да-а-а..." - "Так это ж наверх!" И они нас учат жить, конспекты конспектировать. А сколько раз его в гальюне запирали? На замок. Идешь и слышишь: бьется одинокое тело - опять зама закрыли. В гальюне запирали, из унитаза обливали. Поставят тугую пружину, зам жмет-жмет ножкой - никак, жмет с наскоком - и поскользнулся, рожей в унитаз, и уворачивается потом от подброшенного навстречу дерьма. А где ж тут увернешься?! Пробирается потом в каюту огородами. И в этот момент его любил отловить старпом. "Сергей Саныч! - говорил в таких случаях старпом, словно ничего не замечая. - Эту таблицу подведения итогов соцсоревнования надо пересмотреть. Чего это ты за боевой листок по пять очков даешь?" Зам мнется, как голый перед одетым. "Саныч, - говорит старпом лживо, - а чего это от тебя неизменно, непрерывно говнецом потягивает?" У зама рот на сторону, и в каюту бегом, и черный ходит целую неделю. Над ним все издевались. Помощник ему однажды красную строительную каску подарил. Повадился помощник попадаться заму на глаза в ночное время в строительной каске. Долго ходил, пока зам, наконец, не клюнул и не спросил его: "А что это у вас на голове?" - "А это у нас на голове каска, - говорит помощник, - головой все время о трубопроводы бьешься, вот и пришлось надеть". "И я вот тоже... бьюсь", - говорит опечаленный зам. Он своей культяпкой глупой в каждом отсеке переборки открывал и трубопроводы бодал по всему кораблю. Шишек на голове было столько, что вся голова на ходу чесалась. Откроет переборку, тяпку свою наклонит вперед, переборку отпустит и полезет. Дверь в этот момент начинает закрываться и с головой встречаться - бах! Постоит-пошипит - уй-уй-уй! - почешет, опять откроет дверь, опять - бах! "Вот и мне бы..." - мнется зам. "Дарю", - говорит помощник и надевает ему на голову этот шлемофон. А ночью командир проверял корабль и в ракетном отсеке наткнулся на зама в каске. Представляете: ночь, тишина, командир идет бесшумно из отсека в отсек, и тут навстречу ему открывается переборочная дверь, и лезет в нее сначала задница, а потом и голова в красном шлеме с безумными глазами. Командир от неожиданности - юрк! - за ракетную шахту и оттуда крадется, а зам проходит мимо, безмолвный как привидение, и так же безмолвно - трах! - головой об трубу с малиновым звоном. У кэпа нервы не выдерживают, он подпрыгивает и тоже головой - на! Как говорил в таких случаях Лопе де Вега, "лопни мои глаза, если вру!" Факелов - была у зама того фамилия. Старпом его называл - "наш поджигатель". "Где, - говорил, - наш поджигатель?" Через два года назначили к нам новое междометие. "Я, - говорил он, - представитель флотской интеллигенции", - после чего он добавлял кучу неприличных слов, не свойственных, как мне кажется, представителю нашей флотской интеллигенции. Весь личный состав он делил на "братанов" и "мурлонов". "Мурлонов" было больше. Очень он любил на собрании чистить зубы гусиным пером. Садился в президиуме, доставал перо и чистил. Раз мы ему устроили: когда он в очередной раз посвятил себя в президиуме зубам, все офицеры неторопливо достали перья бакланьи, воткнули их себе в рот и давай ковырять. Зам стал красным, как пасхальное яйцо. А потом его еще "прапорщиком" достали. У нас в кают-компании была любимая пластинка - "прапорщик". Как поставишь ее, она пошелестит-пошелестит и вдруг ни с того ни с сего как грянет: "Пра-пор-щик!!! Он - помощ-ник о-фи-це-ра! Он - ду-ша сол-да-та! Пра-пор-щик!!!" Ставили ее в восемь часов утра, когда у зама кончался бред и начинался сон. И вдруг исчезает и пластинка, и игла от проигрывателя. Ясно - кроме зама, украсть некому. Набрали мы боевых листков и стали рисовать на них плакаты: "Вор! Верни нам прапорщика!", а под этой надписью рисовали огромную руку, тянущуюся к пластинке. Все это вешалось в кают-компании, а рядом с замом специально заводили соответствующие разговоры: мол, все уже знают, кто это свистнул, но пусть пока помучается. Не выдержал зам - вернул и иголку и "прапорщика". А предпоследний зам у нас был размером со среднюю холмогорскую корову и обладал выразительной величины кулаками, которые использовал в партийно-просветительной работе. Мозг у него, как и у всех наших замов, появлялся только втягиванием через нос, да и то только в пасмурные дни. Где-то я читал: "Каждый член его дышал благородством". Так вот, ни один член этого прямого потомка лошади Чингис-хана не дышал благородством. "Ах ты сукодей, растакую вашу мамашу", - говорил он матросу в три часа ночи. Вызовет какого-нибудь Тимургалиева посреди Атлантики и давай его обрабатывать. "Сука, - кричит, - щас как вмажу-у!!!" - и бьет при этом в стенку каюты. А стенки у нас были картонные и гнулись куда хочешь, и с той стороны, на уровне замовского кулака, головенкой к переборке, спал вплотную наш ротный алкоголик-запевала, Юрик Ненашев, по кличке - "Перед употреблением взболтать", командир второго отсека, потомственный капитан-лейтенант - тема всех наших партийных собраний. От удара Юрик падает головой в проход между койками и на четвереньках слетает вниз, находит свое индивидуальное спасательное средство и, обнимая его одной рукой до судорог, другой - вызывает центральный и докладывает: "Во втором замечаний нет!" Центральный некоторое время молчаливо соображает, а потом спрашивает: "А что у вас там было, что замечаний не стало?" - "Удар по корпусу!" - чеканит Юрик. Вот так, Шура... - Приготовиться к всплытию на сеанс связи и определение места! - донеслось из "каштана". Кают-компания пустеет. Вестовой, забирая со столов стаканы, хихикает, он слышал все из буфетной. Скоро придет вахтенный и с третьего раза поднимет торпедиста. Тот, поскуливая и спотыкаясь, отправится к себе в отсек. Зама так и не удастся поднять. Командиру на всплытии, среди суетни и дерготни, доложат, что зам болен, и командир, торопясь на перископ, махнет рукой и скажет про себя: "Да и хрен с ним".

ПАРДОН

Этого кота почему-то нарекли Пардоном. Это был страшный серый котище самого бандитского вида, настоящее украшение помойки. Когда он лежал на теплой палубе, в его зеленых глазах сонно дремала вся его беспутная жизнь. На тралец его затащили матросы. Ему вменялось в обязанность обнуление крысиного поголовья. - Смотри, сука, - пригрозили ему, - не будешь крыс ловить, за яйца повесим, а пока считай, что у тебя пошел курс молодого бойца. В ту же ночь по кораблю пронесся дикий визг. Повыскакивали кто в чем: в офицерском коридоре Пардон волок за шкирку визжащую и извивающуюся крысу, почти такую же громадную, как и он сам, - отрабатывал оказанное ему высокое доверие. На виду у всех он задавил ее и сожрал вместе со всеми потрохами, после чего, раздувшись как шар, рыгая, икая и облизываясь, он важно продефилировал, перевалился через комингс и, волоча подгибающиеся задние ноги и хвост, выполз на верхнюю палубу подышать свежим морским воздухом, наверное только для того, чтобы усилить в себе обменные процессы. - Молодец, Пардон! - сказали все и отправились досыпать. Неделю длилась эта кровавая баня: визг, писк, топот убегающих ног, крики и кровь наполняли теперь матросские ночи, а кровавые следы на палубе вызывали у приборщиков такое восхищение, что Пардону прощалось отдельные мелочи жизии. Пардона на корабле очень зауважали, даже командир разрешил ему появляться на мостике, где Пардон появлялся регулярно, повадившись храпеть в святое для корабля время утреннего распорядка. Он стал еще шире и лишь лениво отбегал в сторону при встрече с минером. Есть мнение, что минные офицеры - это флотское отродье с идиотскими шутками. Они могут вставить коту в зад детонатор, поджечь его и ждать, пока он не взорвется (детонатор, естественно). Есть подозрение, что минные офицеры - это то, к чему приводит офицера на флоте безотцовщина. Минер - это сучье вымя, короче. Пардон чувствовал подлое племя на расстоянии. - Ну, кош-шара! - всегда восхищался минер, пытаясь ухватить кота, но тот ускользал с ловкостью мангусты. - Ну, сукин кот, попадешься! - веселился минер. "

Источник: http://lib.ru/POKROWSKIJ/pokrowsk.txt



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Часть 1 Кунфу реальность через призму мифов / Уличное кунфу
Пожелания на экзамен по историиДушевные слова пожелания здоровьяКонкурсы на взаимопониманиеКонкурс ласковый женихИнтересный сценарий на юбилей девушке


Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу Стих при переходе на другую работу